Авторы

 

Даур ЗАНТАРИЯ


          

Игорь СИД


ПУНКТИР К ДАУРУ

 

 

 

     Здорово, Даур.

     Давай сделаем вид, будто мы вдвоём в этом зале. Ничего, кроме сцены. В кабинете для очной ставки. Хотя боковое зрение нашёптывает о читательских рядах. Оно же стыд, оно же лакмус фальши.


      Пятнадцать лет назад был шанс поговорить. Мы им не воспользовались. Ты пил кофе, разумеется, в «Амре», с пожилым приятелем – через 15 лет Марина Москвина объяснит мне, что познакомить меня с Тобой должен был непременно сухумский фотограф. Наташа приехала из Тбилиси в поисках своего спринтера Дато – со мной в одном поезде, с фотографом в одном купе. Интеллигентный еврей в возрасте, он вдохновенно охмурял её в пути, а теперь скис, не зная, что в первые сутки знакомства я всего лишь помогал юной певице безуспешно искать возлюбленного.

      Понимаешь, это как в комнате для тюремных свиданий, только вместо решётки бронированное стекло. То есть запрещено не только пожать руку, но и услышать голос. Я отчётливо вижу Твой невесёлый взгляд, искривлённый рот, вновь окаймлённый зимней бородой, а не как там при прощании, когда Тебя выбрили эти сволочи из похоронного бюро. Понимаешь, можно попытаться наконец-то поговорить, эта дрянь не пропускает лишь тембр человеческой речи. Нужно молча верещать ультразвуком, как нетопырь. Мы летучие мыши друг друга.

      А у нас выражаются по-другому, в маниакальном оживлении подбросил я обвисшую нитку разговора. Где это «у вас», – в Москве? – хмуро спросил Ты, не стесняясь антиколониального пафоса. Вечерело, солнце уже почти касалось моря. Да нет, в Днепропетровске, жизнерадостно объяснил я, вправду недавно переехавший из Днепра на работу в Крым. Научная командировка заканчивалась, мы обменялись адресами, и через год я радостно позвонил в дверь на первом этаже, за которой звучала негромкая музыка, конечно, Битлы, а возможно, Пинк Флойд. Ты грустно открыл мне и сказал своим чудесным хриплым баритоном – привет, заходите, у меня как раз день рождения.

      До Твоей смерти мы так и не поговорили. А повод был, и какой. Именно в этом 2001-м мы оба переживали возрастной кризис. Я – середины жизни, Ты – следующий, который под полтинник. Я пережил, Ты нет. Потому что я гораздо изворотливее и живучее Тебя.

      Было тридцать пять, Ты только что сдал сценарий фильма «Сувенир», и сухумский дом Твой полон был ярких женщин и мужчин. Стальная кофемолка переходила из рук в руки, как трудовое красное знамя. (С тех пор я так люблю ручные кофемолки.) С художником Дзидзарией мы сразу нашли общий язык, невзирая на разные школы каратэ, – кёкусинкай, но сётокан, – и застенчивое признание, что в последнее время он художник-мистик. Мистические джигиты Адгура, тушь-перо, парили между стихами в искандеровской книжке, но это ещё года через три. Странно, что наименее отчётливо запомнился прекрасный Адгур Инал-Ипа, «самый образованный, самый изящный, самый умный».

      Потом он погибнет в ту войну, а покуда он блистательный образец для подражания, «основоположник абхазского военно-промышленного комплекса» и один из авторов советско-американского проекта запуска чего-то на Фобос. «Когда началось наступление на Сухум, Адгур без оружия – взять оружие в руки он был не способен – пошёл в первых рядах и погиб одним из первых. Как бы принёс себя в жертву войне…»

      Полненького живчика-москвича чествовали как единственного ядерного физика из Абхазии. Через много лет, видимо, уже после войны, он здесь, в Москве, почему-то станет членом ПЕН-клуба, а Ты, там в Абхазии, почему-то нет. Возможно, он был гораздо изворотливее и живучее Тебя.

      …Обсуждая в начале 2000-го задуманный мной цикл бесед с писателями немосковского происхождения «Литературные лимитчики», прозаик из Львова Игорь Клех вдруг сказал: «кстати, а знаешь ли ты, что Даур Зантария уже несколько лет в Москве?» Мы никогда не говорили с ним о Тебе. Со времени войны я вообще ничего не знал о Тебе, кроме сообщения от семьи Искандеров, что дом Твой в Сухуме сгорел при бомбёжке и Ты, кажется, уехал к друзьям в Прибалтику. Теперь я попытался найти Твои следы здесь. В Интернете обнаружились Твои публикации в московской прессе – на тему той войны, на правозащитные и культурные темы. Наконец, в статье Андрея Немзера я прочёл о Твоём новом романе “Золотое колесо”. Звонок к Пете Алешковскому, у которого Ты перед этим жил, вывел прямо на Тебя.

      Конечно, помню-помню, такой симпатичный парень! – не стесняясь феноменальной памяти, сказал Ты. Вы с Таджигулькой приехали к нам в гости, вскоре я вытряс-таки из Тебя интервью для «Лиги наций». Моя Аня, очарованная Тобой как совершенно сказочным литературным человеком, сделала с Захаром Твой сайт. Наши почти взрослые дети вообще долго были под впечатлением от Твоего первого вечера в Литмузее.

      Там на Тебе был свитер с невозможными птицами, а на лице особенно выделялись брови и ресницы, и Ты особенно походил на персонажей абхазской мифологии – но не героев-нартов, а вымерших маленьких ’ацанов. Ацаны – крутые пАцаны, потрескивало у меня в голове. Мы задумали с Тобой литературный фестиваль в Абхазии, замешанный на оной мифологии, и я штудировал сказки для разработки сценария.

      На Мадагаскарских чтениях Ты одним своим молчанием обогащал сокровищницу текстов и высказываний о Мадагаскаре в русской литературе. Там я познакомил Вас с Витей Куллэ и любовался вашей зарождающейся дружбой: два слегка пузатых гения, созданные друг для друга «провиденциальные собутыльники». Толком пообщаться вам тоже не удалось. Вы целый год обменивались через меня воздушными поцелуями, Ты с шутливым пиететом называл Витю «господином главным редактором». За неделю до Твоей смерти он договорился где-то об издании Твоей новой книги.

      Теперь мы старательно избегали друг друга, зачумлённые каждый своим ёбаным кризисом. (Ты, однако, по-прежнему не матерился.) На Твой второй вечер собралось мало народу, Ты с антибюрократическим пафосом уличил меня в работе «для галочки», мы на высокой духовной ноте обиделись друг на друга и по-прежнему не виделись месяцами.

      Лишь одно ныне кажется смешным – как целый год, испытывая конкретные лишения, но боясь злоупотребить чем-то драгоценным и не вербализуемым, мы не решались попросить друг у друга взаймы. Было в этом что-то от целомудренности, а может быть, от идиотизма.

      Я виноват уже тем, что, начиная исподтишка игровую прозу с экспедицией писателей на далёкий остров, изнутри отказывал Тебе в приглашении на корабль. Ослабевший остаётся за бортом тем вернее, чем слабее капитан. У самого было так мало сил, что лишняя мысль о Тебе тащила меня ко дну. Я не знаю, чем оправдаюсь теперь за подлое чувство облегчения…

      В начале года Ты поскандалил в редакции и тоже вылетел из нормальной жизни к собачьим чертям. Зародыш катастрофы (другими словами, избыток у Тебя внутреннего аристократизма) я наблюдал при первом же визите годом раньше к Тебе на работу. На Твой комп установили чересчур корявый Нетскейп, Ты воздевал руки, как восточный вельможа, и в бессильном хриплом возмущении бросал распростёртые ладони в имбецильный экран; окружение безмолвствовало. И теперь снова только писатель-прозаик, а не журналюга-колумнист, Даур Зантария коптил без того закопчённое московское небо. За пять дней до Твоего ухода я застал Тебя с Лёней Бахновым в кафешке на Баррикадной и щёлкнул пару последних снимков на цифровую. Через десять дней у нас полетел хард со всем фотоархивом. Я знаю, где сегодня Ты, но где находятся стёртые кадры?..
      (…)

      Ноябрь 2001