КОРДОН

(Три пограничных поэта)

Жадан С., Поляков А., Сид И.
Кордон. / С. Жадан, А. Поляков, И. Сид. [сост. И. Сид]. – М.: АртХаус медиа, 2009. – с. 
 
ISBN 5-98258-020-1

Сборник стихотворений "Кордон" – пространство эксперимента, попытка прорыва в диалоге между культурами.Есть мнение, что между Украиной и Россией нет ничего общего. По другим представлениям – одно  является неотъемлемой частью другого. Собранные здесь, перекликающиеся друг с другом тексты намекают не только на возможность других точек зрения, они отменяют саму постановку вопроса. Геопоэтика вытесняет геополитику. 
В книгу вошли произведения трех очень разных поэтов С. Жадана, А.Полякова, И.Сида. Живущий в Симферополе Андрей Поляков – один из наиболее ярких современных русских стихотворцев. Харьковчанин Сергей Жадан – культовый украинский писатель, лидер своего поколения. Игорь Сид (Москва-Антанариву) – культуртрегер, основатель Крымского клуба.

© Жадан С. Текст, 2009 
© Поляков А. Текст, 2009
© Сид И. Текст, концепция, составление, 2009
© Критика, 2003
© Фолио, 2005
© Арт Хаус медиа. Оформление, 2009

СОДЕРЖАНИЕ

Н.Звягинцев. Предисловие
 
АЗБУКА ЛЮБВИ (Случай с бесконечной Перестройкой)
АКМЕИСТЫ
АПОКРИФ
БОГДАН-ІГОР
ВАРШАВА
ВИКТОРУ КУЛЛЭ
«Вирощено і нищівно...»
«Він був листоношею в Амстердамі...»
ВОЕНСПЕЦ
ВОЄНКОМАТ
ВОЗДУХ – ЗЕМЛЯ
«Вот это –         я, вот это Маша, вот это Звягинцев и Сид...»
«В словах Алексея Цветкова...»
«В час коменданта...»
«Голос, логос, глагол...»
ГОТЕЛЬНИЙ БІЗНЕС
ДИСПУТ
ДИТЯЧА ЗАЛІЗНИЦЯ
ДО ВОЗДУШНЫХ ПОЛЕЙ 
ДРОБЬ
ЄВТУШЕНКО
ЖИТИ ЗНАЧИТЬ ПОМЕРТИ
ЗАГИБЕЛЬ ЕСКАДРИ
ІСТОРІЯ КУЛЬТУРИ ПОЧАТКУ СТОЛІТТЯ
КАКИЕ ТОРЖЕСТВА В СОМНИТЕЛЬНОЙ ОТЧИЗНЕ
КАК СДЕЛАТЬ, ЧТО БЫЛО В НАЧАЛЕ...
КАРАНТИН
КИТАЙСЬКА КУХНЯ
КОЛАБОРАНТИ
КОНТРАБАНДА
ЛУКОЙЛ
МИХАИЛ СВЕТЛОВ
МІНЗДРАВ
«Мне Логосъ был. Он звал к расплате...»
МОЛОДШИЙ ШКІЛЬНИЙ ВІК
МРАМОР
МУЗИКА ДЛЯ ТОВСТИХ
НА СОВЕТСКОМ ГЕКЗАМЕТРЕ
«Научные карлики Карик и Валя...»
«Ну, допустим, не все. Но забыты...»
ОН НЕ СКАЗАЛ, ЧТО ЭТО ВАЛЕНТИН
ОРФОГРАФИЧЕСКИЙ МИНИМУМ
«От русского русское слышать приятно...»
ПАЛИМПСЕСТ
ПЕРИПЛ
ПЕРЕВАГИ ОКУПАЦІЙНОГО РЕЖИМУ
ПИСЬМО
ПЛАСТУНКА N
ПОЛЬСЬКИЙ РОК
ПОСВЯЩАЕТСЯ: БОРИСУ ПОПЛАВСКОМУ
ПОСВЯЩЕНИЕ
ПОСЛАНИЯ ПРЕКРАСНОЙ С.
ПОЭТ
ПРОДАВЕЦЬ ПОТРИМАНИХ АВТОМОБІЛІВ
ПРОДАЖНІ ПОЕТИ 60-Х
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРАЗДНИКА В ЧЁРНОМ СТЕКЛЕ
ПРОЩАННЯ СЛОВ‘ЯНКИ
СЕРБО-ХОРВАТСЬКА
СООБЩЕНИЕ
СТАНСИ ДЛЯ НІМЕЦЬКО-ФАШИСТСЬКИХ ЗАГАРБНИКІВ
СТАНСЫ
СТАРШИЙ
СТИХИ А.К.
СТИХИ О РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
СТИХОТВОРЕНИЕ ВТОРОГО ПОЛЯКОВА
СТИХОТВОРЕНИЕ, ОСТАНОВИВШЕЕ НОЧЬ
СТРОФЫ
СУМАРОКОМ
СХОЛИИ
ТАК ГАРТУВАЛАСЬ СТАЛЬ
ТРИДЦЯТЬ ДВА ДНІ БЕЗ АЛКОГОЛЮ
УЖ МЫ СЛЕГКА НЕ ГОЛУБКИ
УКРАЇНА ДЛЯ УКРАЇНЦІВ
УКРАЇНСЬКІ АВІАЛІНІЇ
ХОЭФОРЫ (фрагменты цикла)
ЦИТАТНИК
«Что-то дамоклово в воздухе слева...»
ЭЛЕГИИ НА СЛУЧАЙ
«Я добре домовився з провідником...»
«Якось-таки ти виріс в цій шпарці поміж держав...»
ЯЩИК (Случай со Спасителем)
BODYWORK
CHICAGO BULLS
EPISTULAE EX PONTO
1990 ГОД
1991 (Случай с Саламандрой)

ПРИЛОЖЕНИЕ

С. Жадан в переводах И.Сида:
ГИБЕЛЬ ЭСКАДРЫ
ГОСТИНИЧНЫЙ БИЗНЕС
ДЕТСКАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА
ЕВТУШЕНКО
ЖИТЬ ЗНАЧИТ УМЕРЕТЬ
ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ НАЧАЛА СТОЛЕТИЯ
КИТАЙСКАЯ КУХНЯ
ЛУКОЙЛ
МИНЗДРАВ
МЛАДШИЙ ШКОЛЬНЫЙ ВОЗРАСТ
ПОЛЬСКИЙ РОК
ПРОДАВЕЦ ПОДЕРЖАННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ
ПРОДАЖНЫЕ ПОЭТЫ 60-Х
СЕРБО-ХОРВАТСКИЙ
ТАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ
ТРИДЦАТЬ ДВА ДНЯ БЕЗ АЛКОГОЛЯ
УКРАИНА ДЛЯ УКРАИНЦЕВ
BODYWORK
CHICAGO BULLS

А. Поляков у перекладах С.Жадана:
ЧЕРНЕТКА ПОЕМИ

І.Сід у перекладах С.Жадана:
АПОКРИФ
ПОВІТРЯ – ЗЕМЛЯ
СКРИНЬКА (Випадок зі Спасителем)

И.Сид. «ТОРОБОАН». Поэт Андрей Поляков и проблема протеизма

Д.Давыдов. ПЕРЕХОД, СИНТЕЗ, НЮАНСЫ
 
ПРЕДИСЛОВИЕ 

…Cкажу сразу: это не предисловие, а просто дань восхищения авторам, которые живут под одной обложкой. Идея книги, придуманная в свое время Андреем Поляковым («Три автора, два языка, одна поэзия»)  воплотилась в этакое цветное чудо, в звездочку из трех лучей. Представьте эту звездочку на капоте «Мерседеса», стоящего в центре  Симферополя недалеко от дома Полякова. Один лучик будет  указывать на римский город Томы, другой на русскую Тмутаракань, третий на невидимое за соленым озером Гуляй-Поле.
В  городе Томы, похожем на Бахчисарай, стоит Поляков. У него веселая девушка за спиной. Он видит весеннюю крашеную скорлупу и склеенное из кусочков небо.
По городу Тмутаракани, похожему на Керчь, бежит Сид. Он один видит пересекающую улицу Ленина стаю лемуров, но лемуры его не боятся.
Жадан гуляет по Гуляй-Полю, похожему на Харьков. «Смотрите, вот в том домике, где сейчас евроокна, жил Хлебников».
Стихи друзей живут в особенном мире, там всё наоборот. Сначала, чтобы попасть туда, ты пересекаешь кордон, оставляя позади камень со стрелками и добродушных таможенников. У них сало и мутная бутылка. Потом видишь, что дорога всего одна, она похожа на ту, что была в «Хороших путешествиях». На обочинах предметы, которые могли бы принадлежать стихотворцам, прошедших здесь кто вчера, кто несколько лет назад. Сверху «все самолеты, летящие в Симферополь», внизу люди, в панике закрывающие голову руками и сигающие в кювет. Потом они встают и идут дальше, не возвращаясь к брошенным вещам.
Чтобы попасть обратно, всего-то пройти через зеркало, как Орфей,  или что-то  проткнуть носом, как Буратино. Там будет то самое пространство для всех, раскрашенное в разные цвета. Тяжелая пчела Ахматова, Ловец человеков, бывший ангел из Лукойла.
Николай ЗВЯГИНЦЕВ

АЗБУКА ЛЮБВИ
(Случай с бесконечной Перестройкой)

Сергею Жадану

Африка починається з Тоґо, чиї сини
снять посеред пустелі, ніби вони
каменярі, що не знайшли стіни.
Дж. Л-н

Амалия Сергевна,
Вы контра недобитая!
Ю. П-а

1

Два молодых идиота над скатертью с чертежами –
душ чужих инженеры, один другого важнее.
Две иссиня-бледных трапеции сталкиваются углами,
и соавторы суперсценария свирепеют.

2

...Для двойняшек-сестёр боль взаимной любви
(Дробот Мария и Дарья, в основании пентаграммы)
оттенялась любовию их к близнецам
(боковые вершины, два брата Шарко).

Остановись бы он, Эрот неумолимый,
здесь стройный был бы тетраэдр или квадрат,
но венчала молекулу Шарко-мама,
о, Амалия,
свет,
          свет,
                    Сергеевна.

Платонический вихрь унесёт пятерых,
взявшись за руки – поодиночке
не пропасть дабы – сёстры, и братья, и мать
воспарят над уродливым миром!

3

В каждой свежей серии – новый иероглиф.
Девери и шурины, кузины и свекрови
заново сцепляются в разных комбинациях
зрителям оставить странный знак.

Треугольник с хвостиком, конус, пирамидка,
крестик ли, цилиндр, куб или овал –
буковка к буковке представят за два года
без купюр любовный алфавит.

ТОТ ЖЕ, КТО ДОСМОТРИТ СЕРИАЛ, НЕ ОТВЛЕКАЯСЬ,
ЦЕЛИКОМ УЗНАЕТ НАШУ ГИПЕРМАНТРУ,
ФОРМУЛУ КОСМИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ.

4

Мы прибыли в губернский город X 
(ну хорошо, пусть это будет Харьков)
по приглашению Олега Карабета,
редактора телеканала «Гетман Пикчерс».
74% акций принадлежало металлозаводчику Евсею Гетману, а двадцать пять муниципалитету.

Олег вполголоса бурчал про какие-то
«вонючие компромиссы», не хотел нас расстраивать,
отлаживая тем временем производственную цепочку,
начинавшуюся нашим с Поляковым
угарным, семизвёздочным тандемом.

ЗВЁЗДНОСТЬ, ВПРОЧЕМ, НЕ БИЛА В ГЛАЗА, 
                                                         СКОРЕЕ НАОБОРОТ,
И ЧЕСТНЫЙ КАРАБЕТ
ВСЁ НЕ МОГ РАЗЪЯСНИТЬ НЕОБРАЗОВАННЫМ БОССАМ
О МОЕЙ НОБЕЛЕВКЕ МИРА-2033 
И О ПОЛЯКОВСКОМ БУКЕРЕ-2019
В НОМИНАЦИИ «ГЕОПОЭТИКА».

На дворе стоял унылый
год от рождения Христа 1992-й.

5

Нам предстояло прописать сюжет
для ста последовательных воскресных шоу.
Блистательный двухлетний цикл о повседневности чарующей,
итээровцам города X и домохозяйкам
нежданный бонус, – нет, заслуженный сюрприз,
биеннале интеллекта и релакса, торжество
безотказных гэгов и многозначительных деталей.

– Видели Рабыню Динозауру,
                                                  Богатые-Не-Плачут и прочее г...?
– шевелил горбатым носом Карабет. (На лице его 
отразилась неведомая боль. Он произнёс «гамно», а мог
«гуано» подобрать или хотя б «гешефт».)
– Шеф ждёт чего-то вот такого. Но если вдруг
залóжите в матрёшку незаметно, как грозились,
метафизический какой-нибудь Твинпикс –
от всех коллег спасибо!..
(Хоть смету ни на бакс уже, увы, не увеличить.)

И мы з а к л а д ы в а л и, точно диверсанты.

6

Я утверждал:
– Кинематограф некоммерческий, арт-хаус и тэ дэ –
подобие ядрёного ОРЕХА,
который калорийный раскусить
под силу лишь умам зубастым,
и с ним миндальничают мýдро.
А с чем сравнить commercial cinema?..

Общедоступный,
полный витаминов МАНДАРИН,
чья сокоть мячная
и сладостна, и внятна из-под шкурки каждому дебилу...
А значит! наша цель контаминировать мудрёное ядро
в скорлупке герметичной – с рыжей мякотью попсовой.
Гибридная модель Вселенной...
АБРИКОС?

– Послушай, академик – возражал мне Поляков – Тэ Дэ Лысенко.
Внизу, как наверху ведь;
                                          и ты не думай о народе вот так вот свысока.
Сам Бог велел либретто р и ф м о в а т ь; да, ямбом пятистопным!
И нас возлюбят поголовно страты социальные, ау- (затянулся)
дитории все наши целевые.

7

Всё склеивалось!..
Я ведь, собственно, и не умел тогда
писать без рифмы.

Гораздо позже мне закажут перевод
верлибров Жадана,
и вот тогда я вдруг вчитаюсь и впитаю
соль галактической легенды
про множественность обитаемых миров.

СЕРЖ,
Я СНОВА ЛИСТАЮ ТЕБЯ И ПОНЕМНОГУ УЖЕ РАЗДРАЖАЮСЬ,
ЭТА ДОЛБАНАЯ ЭСТЕТИКА 
МИЛОСТИ К ПАДШИМ – БАТАЛЬОНЫ ЭСЭС
СО СЛАВЯНСКИМИ РОМАНСКИМИ ГЕРМАНСКИМИ ИМЕНАМИ
(ВОТ ШАГАЮТ, ЦЕЛУЯ ГАРМОШКИ, 
               ТРОФЕЙНЫЕ В БУДУЩЕМ, КАК КУКУРУЗУ),
ЭТОТ ВЕЛИКИЙ ФУТБОЛ ЗОЛОТОГО СОВКА 
                                      (ВОТ БЕЙСБОЛЬНЫЕ БИТНИКИ,
ОТБОЛЕВ, ПРОРЫВАЮТ КОРДОНЫ 
                                             СУПОСТАТСКОГО КЛУБА),
ЭТИ КРОВАВЫЕ ШАШНИ ЗОЛОТЫХ МАФИОЗИ,
ЭТА ТОТАЛЬНАЯ АЗБУКА ЛЮБВИ
И ПОЭТИКА ВСЕПРОЩЕНИЯ.

Раздражаюсь собой, понимающим зачем-то, кого меньше,
а кого больше бы стоило в этих странных контекстах жалеть.

МЫ, КОВАРНЫЕ КРЫМЦЫ, 
ПРИХОДИМ В УРОДЛИВЫЙ МИР ЗА ДРУГИМ –
РАДИ ПАРЫ ЦИКЛОПИЧЕСКИХ ЖЕСТОВ, 
                                            НО ТАК, ЧТОБЫ СРАЗУ...

8

Нас может быть двое. Сколько-то лет тому
возводить мы не стали в Тавриде масонскую ложу,
не найдя подходящей стены. К тому же, нашлись на такое –
слишком просто! – придурки до нас.
А сейчас...

В каждой серии действие шло через год,
в новогоднюю ночь,
в основном в двух X-ских квартирах,
назовём их штабными:
кооператорши Амалии Шарко
и протоиерея
Димитрия Евсеевича Дробота.

Ведь в каждом губернском центре 
имеются одна-две квартиры, протыкаемых
осью вращения Галактики.

Порно шеф не хотел.
И поповны, сапфической страсти друг к другу полны,
не дойдут до инцеста! А жертвами чар их окажутся
два Шарко молодых – черноусые парубки Саша и Паша.

9

СЕРЖ, РОЗУМІЄШ, Я СЬОГОДНІ СХИЛЬНИЙ
ТОЙ КВАЗІПРОМІСКУЇТЕТ МЕТАФОРИЗУВАТИ:
ЩО СЕСТРИ ДРОБОТ СВЯТОБОЖНІ ТА ДЕБЕЛІ –
ЦЕ НІБИТО РОСІЯ СОБОРНА ТА ВЕЛИЧНА,
БРАТИ Ж ШАРКО З КОХАНОЮ (AMALIA) МАТУСЕЮ –
ЦЕ УКРАЇНА І ЩЕ РАЗ УКРАЇНА!
ТИ КАЖЕШ, ПІДСВІДОМІСТЬ КОЛЕКТИВНА 
НАМ З ПОЛЕМ ДИКТУВАЛА, ЗАМІСТЬ МУЗИ?
ХТО ЗНА...

Павло та Óлесь,
Александр и Павел,
усердной матери бесстрашные сыны.
Их первопредок, атаман Шарко,
воинственный изобретатель душа,
вложил им в гены страсть к своей земле,
проклятие Эдипа и Антея.

ПАША ДАШУ ЛЮБИЛ, САША – МАШУ,
ДВАДЦАТЬ СЕРИЙ ВСЁ К СВАДЬБЕ ВЕЛО,
НО АМАЛИЮ ОБА ЛЮБИЛИ,
ЧТОБЫ ЗРИТЕЛЮ ДУШУ СВЕЛО!

Чтобы матери земной
на бездну болящей души намекнуть,
плечом к плечу, словно они не братья, а побратимы,
по-сиамски
на скользкую встанут стезю,
но, к счастью, поскользнутся и свалятся обратно в правовое поле.

На взятие банка они, как на похороны,
черепа в траурные обуют чулки,
Саша в правый, а Паша в левый,
но чулки в самый ответственный момент
предательскими пойдут стрéлками,
и придётся уматывать ноги.

10

Сёстры Дробот тоже были бы праведницами, 
если б не лезли ко всем со своей любовью,
но был один персонаж, не стану его называть,
страсть его к ним осталась таки безответной.

Путь к сердцу Дарьи Д., как выяснится позже,
всего четыре пальца в глубину,
а выживет она благодаря
стеченью обстоятельств, о которых...

11

Итак, сто лет за два. За год локальный зрительский, – полста 
воскресных многослойных диалогов
за празднично сервированным столом,
как беспробудная Ирония судьбы
(плюс уличные съёмки как флэшбеки), –
на экране пролетала пара поколений,
ещё точнее, полновесные полвека,
а на окне всё так же сохло бессмертное алоэ
у Амалии, и мурлыкал у Дроботов
всё тот же бесменный кот...

И развивалась за окнами планомерно –
факультативный Страшный Суд вручную –
огромная,
                   безразмерная
                                             Перестройка.

Да, я забыл ещё добавить, что время удалось закольцевать. Продукт становился на 100% прибыльным, крутить его предлагалось непрерывно. Перестроечные достижения в сотом фрагменте фильма плавно перетекали во фрагмент первый; наша бизнесвумен, Евсеич и все свидетели происходящего оборачивались в конце концов собственными праправнуками, а зритель как раз успевал за два года запамятовать фабульный зачин.

12

Кот, к слову, появлялся неспроста. 
К финалу каждой серии
камера на минуту наезжала на мохнатого жирного схимника, 
и зритель слышал негромкое, как бы «в уме»,
аскетической интонации мурлыканье, типа:

«Я НЕ ХОЧУ
НИ ВЛАСТИ НАД ЛЮДЬМИ,
НИ ЗОЛОТА,
НИ СЛАВЫ БЫСТРОТЕЧНОЙ...»

(Теперь никто, конечно, не поверит,
но в семьдесят девятом эпизоде
чёрт учёный предсказывал нам некий
«глобальный, длинный шмизис мировой».)

Так расцветал махровым цветом – 
                     теперь мы знаем это слово – креатив...

13

Многое стирается, но не это.
Сцена предстояния битве – ближайший
аналог травмы родовой.

Мы стояли у врат городских,
как Джедаи с мечами.

Мегаполис шуршал над большой, нет, великой
украинской рекой. Вечерело. 
В отдалённых окошках мерцал мирный свет
межрайонных литстудий.

НИЧТО НЕ ПРЕДВЕЩАЛО ИППОДРОМА
закодированного нами тайком
в сценарий для города X.

14

Шарко и Дробот, Дробот и Шарко,
Монтекки–Капулетти, Сакко и Ванцетти...
Уже не вспомнить, что же нам помешало получить добро на экранизацию. (Скромного аванса мне хватило на приобретение своей последней пишущей машинки.) По предположению Олега, мы что-то намудрили с именами. Однако, читая сегодня, опять же, вещи Жадана, я ощущаю, в чём точно был прокол – не знаю, это ли имел в виду тогда босс...

Мы в общем неплохо относились к своим героям, кто-то катался как сыр в масле, кто-то не совсем, кое-кто даже недолго бомжевал, но никто из них не упрекнёт нас, что остался без внимания и не продвинулся по жизни.
И всё же во всём этом пиршестве духа чего-то слегка не хватало.

Мы толкали наших героев на эксперимент. Мы бросали их на прорыв. Мы устраивали им жизненные экзамены и триумфы.
Мы гордились ими, ценили их, да,
но не любили,
нет, не любили.

15

В мистической проекции Крым есть круг.
Точнее, ипподром, где ставка – Вечность,
точней, бессмертие. И мы бежим гуськом,
как в песнях русских рокеров суровых,
поскольку в рамках подлинного дерби
естественней скакать без скакуна.

Вот почему история с «Пикчерс» перевернула наше сознание. После командировки в X инфернальная миссия Кольцевателей Времени выглядела пошлой и мелкотравчатой, и всю последующую жизнь мы трудились искупать содеянное, разрывая замкнутые траектории и превращая окружности в отрезки – начиная с собственной судьбы.

Мы закрыли клуб Ротарианский, 
мы раскольцевали птицу-Тройку
и сома, с которым Пётр Первый
нам письмо направил в плавнике.

Мы убили Михаила Круга,
мы закрыли всё, что только можно, 
и адронный громовой коллайдер
разомкнули, чтобы мир спасти.

Остаётся только разобраться
с главным парадоксом русской жизни,
с кольцевою веткою метро.

И ЕСЛИ НАШ ПРОЕКТ ТОГДАШНИЙ ЭПОХАЛЬНЫЙ 
                                 ВЫ ПОЧЕМУ-ТО НАЗЫВАЕТЕ ФИАСКО,
ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТЕ В ФИАСКО.

15а

Ещё немного об Олеге Карабете.
По окончании вышеописанных событий
прямодушный О.К. покинул свой город
и жизнь его окончательно развернулась в прямую.
Он прошёл насквозь пешком обе Америки
фотографируя жадно всё удивительное на пути.

Привираю, конечно. Процесс путешествия на джипе
был настолько захватывающим,
что Олег почти не снимал и не делал в масс-медиа репортажей,
дабы не расплескать.
Я нашёл его лет через пятнадцать; он написал мне вот что:

ЖИЗНЬ СКЛАДЫВАЕТСЯ ВОТ КАК
ВСЕ БОЛЬШЕ КОМПРОМИССОВ С СОБСТВЕННОЙ СОВЕСТЬЮ
БУДЕТ ТРЕБОВАТЬ РАБОТА В СМИ
ОКОНЧАТЕЛЬНО ПОНИМАЮ Я В ДЕВЯНОСТО ПЯТОМ
ЧЕРЕЗ ГОД ПОЛУЧАЮ ПРИГЛАШЕНИЕ В США
НАХОДЯСЬ НА РАСПУТЬЕ И НЕ ИМЕЯ КОНКРЕТНОГО ПЛАНА
ПО ПРИБЫТИЮ В САН-ФРАНЦИСКО КАЛИФОРНИЯ
ОСОЗНАЮ, ЧТО МОИ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ
ЗНАНИЯ И УМЕНИЯ 
КАК В ОБЛАСТИ ОСНОВНОЙ СПЕЦИАЛЬНОСТИ
МЕТАЛЛОВЕДЕНИЕ ТАК И В ОБЛАСТИ ЖУРНАЛИСТИКИ
МНЕ НЕ ВПРОК
КАРЬЕРУ ПРИДЁТСЯ СТРОИТЬ С НУЛЯ НАЧИНАЮ
ОСВАИВАТЬ КОМПЬЮТЕР
В СЕРЕДИНЕ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОГО
ПОЛУЧАЮ ПЕРВУЮ РАБОТУ В ЭТОЙ ОБЛАСТИ В ФИНИКСЕ
АРИЗОНА

ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТНИХ МЕСЯЦЕВ РАБОТЫ В МЕСТЕ, ПО СРАВНЕНИЮ С КОТОРЫМ БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ АФРИКИ ПОКАЖЕТСЯ ПРОХЛАДНОЙ РЕШАЮ ПЕРЕБРАТЬСЯ ОБРАТНО И РАБОТАЮ В САН-ФРАНЦИСКО И В РАЙОНЕ ЗАЛИВА СЕЙЧАС В ШАРЛОТТЕ СЕВ. КАРОЛИНА

НАИБОЛЬШИМ ДОСТИЖЕНИЕМ ВСЕХ ЭТИХ ЛЕТ
СЧИТАЮ ДЕТЕЙ СЫНОВЬЯ ТРИ ДРУГОМУ ДВЕНАДЦАТЬ
В ЛИЧНОМ ПЛАНЕ ГЛАВНОЕ ВОЗМОЖНОСТЬ
СОХРАНЕНИЯ ДУШЕВНОЙ И ДУХОВНОЙ
НЕЗАВИСИМОСТИ
НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО МНЕ ЕЁ ЕЩЁ ОТМЕРЕНО
НО СЧИТАЮ ВЕЛИКИМ СЧАСТЬЕМ ВОЗМОЖНОСТЬ
ПОЧТИ ПОЛНОГО ОТСУТСТВИЯ
КОМПРОМИССОВ
С СОБСТВЕННОЙ СОВЕСТЬЮ
АКМЕИСТЫ

Зачем, потяжелев, Ахматова-пчела
с картавым родником полёт переплела?
Как будет Гумилёв, которого читали
под гнётом мёртвых муз, либидо и печали?
Не знает отвечать наследный адамит,
но пробует стихи, очками шевелит,
и двигает в тетрадь искрящею рукою
не то, что о себе, а что-нибудь такое:

– Подушку второпях примерил Мандельштам,
сон именной сбежал по рёбрам и устам,
а там – подлёдный быт, журнальный клёв богатый,
гражданские долги и перевод горбатый.

Подлеченная речь, опричь прокат цитат –
у Нарбута всегда Зенкевич виноват,
у Бриков биллиард, и Шкловский, и чекисты,
у Мнемозины креп и холодок пушистый.

Поставлен разгребать исписанную мглу
крылатый эллинист кругами на углу.
Но чёрно-жёлтый свет на стогнах Петрограда
не переходит в смерть, как следует. Как надо.
АПОКРИФ

                                                     Андрею Полякову

Оглянусь: за спиной разливается свет.
То ловец человеков выходит на след.
Но не я – человек, слава Богу.
Моё имя завёрнуто в череп коня,
но идущий за мною сильнее меня.
Только дудки! и не шелохнётся стерня,
когда я уступаю дорогу.
Я свиваюсь в клубок: бы не видеть, как тот
ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА – так варан привстаёт,
чтобы дротиком кануть вперёд. 

Бы не шизым орлом, бы не волком кружа
сирым полю по русскому: пришлый ходжя –
не хозяин магнитному полю.
И колун, что палач прислонил под компас,
развернул в кругосветку мой ноев карбас:
карусель, карусель! это радость для нас.
Присмотрись к моему карамболю:
или спелой грозой шелестит Ватикан,
или жгучая правда палит по митькам,
или Поль с кем-то крутит стакан?

Просто голый курган, где сползает, бранясь
на церковнославянском, ужаленный князь.
Пустяки. И ни мандель, ни гандель,
ни тристан изо льда не способны принять
крутизну низложения: Так нашу мать!
А собачьим чертям ни к хвосту исполать,
и гиббону с его пропагандой.
Или вот он, поэзии бронзовый век?
Или чёрные солнца, что бьют из-под век.
На ногах не стоит имярек.

Вот опять начинается с разных сторон.
В эти годы ни волк, ни варан, ни гиббон,
но ходжя подступал к Сталинграду.
Спрячь ладонью руины в волшебном стекле.
Лишь бы город Итиль на ночном Итиле,
чьи истоки туманны, а устье во мгле,
засыпал. Бы взахлёб, до упаду,
но писалося Нестору. Бы про родник,
летописец к которому жадно приник,
не вместить бы написанных книг.

Но, разумный хазарин, я прячу себя
в лошадиных костях. Здесь, куда нас судьба
занесла, мы совсем не скучаем.
Кыев Град отдаляется, а сталинград,
как старинная битва, живёт напрокат,
но в печальной Тавриде с тобой говорят
Гандель в шляпе и Мандель за чаем.
Только чей ещё голос приходит извне?
Кто бредёт, разбросав как бы письма ко мне –
семена по небесной стерне?

То идущий за мною идёт по ножу.
Уступая дорогу, я молча спрошу –
к т о любимец богов, и когда нам
повезёт? И надолго ль, спрошу я; доколь
вынимает мне жилы невзрачная боль
репетицией ада? Вглядись в карамболь:
будь орлом, сирым волком, вараном,
будь Тристаном! Сглотни подступающий страх.
Да, ловец человеков выходит, но ах! –
человек не стоит на ногах.
БОГДАН-ІГОР

Всі кріплення важких снігів,
всі накопичення ремесел,
всі тіні дотиками весел
лишають поміж берегів
сліди – ці вервиці тугі
між зим і весен.

Сльота перекладає прес
турбот на голови містечок,
на вигини дбайливі течій.
Без попереджень і адрес
стікає приміських небес
солодкий кетчуп.

Тендітні злами забуття,
невидимі для ока межі.
Примхлива змога стати межи
Усіх світил, чия кутя
ляга на радіомережі
без вороття.

Втинаючись в глибоке тло
дитячих видив, переміщень,
з усього плетива приміщень,
з усього світла, що текло
повз очі, постає стебло,
пробивши днище.

Нічний вібруючий бузок.
Під вікнами, як сіль у рані,
потужний звук, що рушить грані –
дерева проливають соки,
мов труби схованих в пісок
важких органів.

Набряклі залози весни
над стінами районних центрів.
З яких чіпких підземних нетрів,
з чиєї вогкої вини
постануть ще подібні сни –
густі й відверті?

І цей напівпрогіклий мед,
прозора і ядуча слина –
по всьому. Березнева глина,
розмиті фарби, рух планет
і довгі описи прикмет
Отця і Сина.
ВАРШАВА

З травневих верлібрів, дощів і полюцій
ми  завжди виходимо якось миршаво.
Дитинко, ми наслідки цих революцій,
поглянь, як нам світить зогнила Варшава.
Бо сонце щоночі тіка до Європи,
бо привид страху ще блудить тілом.
Дитинко, отут чи навряд що поробиш,
якщо це бажання ще не відлетіло.
Бо маєм лиш воду з долоні випиту.
Зростають цвяхи поміж пальців предтечі.
І патологічна відсутність Єгипту
унеможливлює спробу втечі.
Це, певно, посіяна в нас ущербність –
потреба шляху, до якої звикли.
Тому безпроблемно сприймаються щебінь,
розбиті дороги й старі мотоцикли.
Попереду нас не чекають, дитинко,
зневага батьків чи народна пошана.
Хоч завжди існує кінцева зупинка,
повір, що навряд чи то буде Варшава.
Бо, розумієш, ці зіпсовані крани
не відповідають за воду пролиту.
Ти мітиш йодом отримані рани,
ти сонно читаєш нічну молитву:
Зійди, освято, на все, що робили,
на все, що значили нечутним ліком…
Мої долоні, мов дві рибини,
спрагло тиснуться до мокрих вікон.
ВИКТОРУ КУЛЛЭ

Ex Taurica semper aliquid novi.
Biberius Caldius MERO*

Из Таврики семперь есть áлик-ведь нови.

«Глоссарий рассыплется каплями крови».
Когда шандарахнет, я всюду найду
фрагменты. "Раппорт о божественном Слове
навеки срифмует елду и звезду".

Приблизилось к вечности всё, что взорвалось
и выпало светом, текущим с небес.
"К с лингам, а не с лингву, к не с глоссу, но с фаллос
размерам стремится сверхновая S".

То может быть степь. Там цветёт недотрога
и суслики прячут за щёку слова:
о для по низинам бродившего Бога
шумевшейся песне забыла трава.

Не надо, ребята, о песне. Дриада
стрекочет, и ладно. Забудь. "На из в высь
безбогую вечно глядящего сада
плетущейся нищенке – небо". Уймись.

Я чудное помню: в конце будет Слово,
и будет оно, словно Бог – у Себя.
Смотрите! Как деус экс махина, снова
становится собственным имя "судьба".

* «Из Крыма всегда что-нибудь новое». Биберий Кальдий Мерон
* * *

Вирощено і нищівно
над каменями і кущами
повітря заповнене щільно
душами і дощами.

Підпис, місце печатки,
Виводиш, наче харизму,
блаженні першопочатки
східного сепаратизму.

Коли літає, померши,
радіо над домами,
і березень, як уперше
обступає димами.

Я бачив твої падолисти,
ту ніч, що тебе огорне
там, де високі під‘їзди,
мов застуджені горла.

З полісу, з небокраю
тягнеться довга вервиця,
і ця панорама, я знаю,
вона ще тобі озветься

луною в порожній шахті,
листям у водостоці,
в жованому ландшафті,
у пташиному оці.
* * *

Він був листоношею в Амстердамі,
слухав аббу, сидів на трамі,
дивився порно у вихідні.
Друзі його, пияки-радикали,
говорили: „Ми все провтикали,
ми, можна сказати, по вуха в лайні.

В країні стагнація і мудацтво,
лібералізм і продажне лівацтво,
і неясно, що нас трима на плаву.
Євросоюзом керує сволота.
Вони говорять – „Свобода, свобода”,
а піди-но, купи нормальну траву.

Але на Сході ще є країна,
вона сьогодні, можливо, єдина,
де сонце свободи не встигло зайти.
Де вірять в людину – вільну, розкуту.
Спробуй пробити канали збуту,
давай наведемо культурні мости!

Там втіха сходить на кожну хату.
Церкви московського патріархату
знімають вроки і славлять джа.
Мануфактура та інші крами
там контролюються профспілками,
і співом ясніє колгоспна межа!

Там п’ють абсент при застудній хворобі.
Там демони у жіночій подобі,
сховавши в горлі темну пітьму,
сповнять усяку твою забаганку.
Давай, чувак – привези афганку!” –
повторювали вони йому.

І він ступив на цю дивну трасу.
Авіалініями Донбасу,
де на сніданок – лише бухло,
мріючи про країну шалену,
він вилетів за кордони шенгену,
лишивши все, що в нього було.

Ступивши на землю в місті Донецьку,
з усіх іноземних знаючи грецьку,
яку тут нібито знали всі,
він трапив до рук дивовижній парі –
водій на форді й друг на кумарі.
І сяяли зорі у всій красі.

Водій сказав: „Все нормально, зьома,
давай, почувайся у нас, як вдома,
тут друзі навколо, бачиш і сам.
Ти трапив на землю обітовану.
Їдьмо в Стаханов, там стільки плану,
що вистачить на весь Амстердам!”

Був простір вечірньою сутінню скутий.
Стояла зима. Починався лютий.
І місяць за ними гнався, як птах.
Тривожно світилися терикони,
на Україну ішли циклони,
й душі тонули в глибоких снігах.

На сорок п’ятому кілометрі
вони застигли в злій круговерті,
і тьма огорнула їх мулом густим.
Водій промовив: „Йохан, братішка,
по ходу, виходить, усім нам кришка,
молися своїм растаманським святим!”

Замерзло пальне і стихала мова.
Смерть надійшла із портів, з Азова,
і демон смутку над ними літав.
Випивши дезодорант, щоб зігрітись,
він намагався комусь дозвонитись,
але телефон йому відповідав:

„На даний момент абонент недоступний.
Життя – процес взагалі підступний,
так ніби тонеш серед ріки.
Смерть твоя – невелика втрата,
просто змінюється оператор,
й повільно зникають вхідні дзвінки”.
ВОЕНСПЕЦ
(Опыт историко-биографического очерка)

Тянет крылатым железом и дверь открывается 
снизу: нижний следитель следит, но не ближе 
к железу, нежели облако… Небо и нёбо огня,
снизу вниз – погляди на меня!

Завязка

Ты отвыкаешь от земных засад. Труба уже весомей, чем гитара. Товарняки искать вишнёвый сад ползут сквозь сердце, громыхая тарой. Да, дядя, есть насущный полигон, томящийся, как бабочка в аорте, когда не сбить дыханием знамён шпионский шар на летнем горизонте.
Всю ночь идут на приступ комары. Хозяин, ты не ангел, ты – другая! Ты – не игрок, ты – правила игры: ты вспять поёшь, гортань перегибая…

Развитие действия

Искушённый трутень, презревший мёд, что ты сделал с гневом грядущих дней? В сапожищах скорых тонул урод и свинцовый ветер сдавал в музей. Ты явился рано, спустив пары. Коридором вёдра звенели так, как звенели петровские топоры. Трепетал флаг…
Это позже ты понял, сменив костюм, где рыдал отец, где плавился воск. А покуда видел – забит костёл: голубиный дух и ребячий лоск. Получай же, сволочь, родной концерт! Бурлаки на Волге и Челубей! И полночный выстрел. Не то – конверт перед строем знавших тебя людей.
Но, когда проехали броневик, обозначивший добровольный стан, ты, кусая локти, сжёг черновик, погрузившись в своеобразный стон.
Вспомним. Сено пахло, но пахнет сталь, а Мария думала о другом. Ордена, как стопы, считать не стал ни один из тех, кто покинул дом. Вечерами ломался быт. Заводной печенег так терзался, что вместо век возникало озеро, серп цветной и в рубашке чистой твой человек.
…Он бежал по вспаханной борозде, не оглядываясь назад. В его маленькой бороде ты оставил шашку свою и взгляд. Ты хотел быть первым, но, как умел, перепутал день и место значка, опрокинул рюмку, осадок, мел, словно Маши яблочные бока. И, по праву брата, лохматый пёс, раскачавшись голосом в полный рост, повернул в Россию невольный шаг и мигнул, как радуга между шпаг…
Чтоб ноябрьским утром к нему домой постучался сонный городовой.

Кульминация и развязка

Той ночью мы гостили на Земле. Шёл ливень, как патруль идёт во мгле. Не грач мерцал на гипсовом лице – дремал герой-любовник на крыльце. Козёл парил над городом во сне, и Сталин шевелился на стене.
Вот встал он, опрокидывая дом, и, сделав ход, уселся за столом под лампою, усатый и сквозной, с тяжелою, как лира, головой.
Последний камень в русский огород – последний друг с душой наоборот широким жестом руку протянул:
– Вы слышите? Вы слышите ли гул? Маэстро, Мавзолей и Метрострой!
Но скрипнула Сансара за спиной. Смешалось всё – короткая рука, Марии королевские бока, фамильный френч остросюжетных дней, хозяин, стол, Москва своих огней, газеты, деньги, ёлка, хоровод…
Гроза и гром! Времён водоворот!
Но ветер стал, как ветер, затихать. Но вещи стали молча исчезать. Но кончилось. Мы были в пустоте.
СТАНКИ СТРАНЫ ЗВУЧАЛИ В ТЕМНОТЕ.
Эпилог

Зачем перелётное племя, попутное бремя – душа, золою проснулось на время, но падает вроде ножа? Над жизни седою равниной, как некогда этот сказал, летит, пролетая, и видит черёмуху, табор, вокзал…
Греши замирать не в обнимку под праздничным вряд ли столом, усердьем сродни фотоснимку, где мы отдохнули вдвоём, где, кровью набухнув венозной, две розы в подарок цветут. Бесстрастен сей подвиг нервозный, да чем оправдаешься тут за птицеподобное слово, что духом окрепнет в борьбе и станет как плоть?.. Но иного – я не пожелаю тебе.
Так сложим казённые крылья в знак участи крикнуть прощай. Не солью земною, а пылью подземный получится рай. Хоть кончится скоро, но кроме на пишущем это станке и нет ничего против крови. И ласковой розы в руке.
ВОЄНКОМАТ

Мама каже: сходи в воєнкомат,
поговори з начальником. 
Може, візьмуть тебе в армію.
Армія зробить з тебе людину.
Скільки можна: баби, наркотики,
всі ці ваші молодьожні барбітурати, в конце-то концов!
Давай, малий - сходи в воєнкомат.

Але я їй кажу, - ма, ну шо за діла, ма, 
який воєнкомат? Ми давно ні з ким не воюємо,
ми – позаблокова країна.
Ти бачила нашого міністра оборони? Ось у нас 
вся оборона така. В нас оборона гірша, ніж оборона
Челсі. Короче, ма, я пас, я не піду.

Але мама каже: малий, я вже стара, ось я помру,
і хто про тебе, урода, подбає?
Подивись, малий: хата без ремонту стоїть, 
ти, сука, весь клей винюхав,
обої нічим приклеїти. Давай, малий,
сходи в воєнкомат.

Ну, чому, - каже вона, - ти не хочеш піти? 
Чому не поговориш із їхнім начальником? 
Ну, як чому, - кажу я, - ну, ма, ну як чому?
Як це чому? 
Та тому, що я дебіл! 
Ти розумієш – дебіл!
А дебілів у армію не беруть!
Навіть в нашу, українську! 

Що б я робив, якби раптом став сапером? 
Я б викопував протипіхотні міни,
ховав би їх під ліжко,
і слухав уночі,
як вибухівка
пускає своє коріння,
ніби
цибуля.
ВОЗДУХ – ЗЕМЛЯ 
 
1. ВНИЗ

Остаётся вопрос: адекватен ли термин «свобода»,
если есть Апокалипсис? К месту рассмотрим меня.
Тело может трубить командором воздушного сброда,
но внутри воспаряет голодный глотатель огня.

Инфернальная дверь распахнётся к планете и, ёжась,
Выходящий за мной подмигнёт, посмотрев на часы,
Ведь полёт – это Вечность. Ему – ещё больше – возможность
заменить организм на мешок кровяной колбасы.

Дальше лучше молчать, но слова образуют цепочку,
вне которой никак не раздвинуть причину и след
на оси вероятного. Salve поставившим точку
вместо кляксы багровой! И в этом – желанный ответ.

Уцелевший расскажет, на что это было похоже.
Ветер сдавливал, как в колесо затянувшийся шарф,
рудиментами крыл трепыхались лопатки под кожей
и гортань леденела, ладонями сердце зажав.

Как в расколотом бублике дырка сливается с целой
пустотой мироздания, так исчезает вдали,
коллапсируя, страх. Продолжая инерцию тела,
я дошёл до предела. Душа моя в центре Земли.
2. БРИГАДА ЗАХВАТА

Скоростной геликоптер выходит на марш
напрямик к отдалённым горам.
Что с того, что за ним небо скомкано в фарш?
В синеве зарубцуется шрам.

Мясорубка раскроется в энный квадрат
одуванчиком сдутым в пути.
Семена, словно блудные дети, парят.
Большинству суждено прорасти.
* * *

Вот это –                 я, вот это Маша, вот это Звягинцев и Сид: 

команда молодости наша 
                                             на белом воздухе сидит. Вино на столик 

проливает один из бронзовых богов, 
                                                                         а рядом в воздухе летает 

то лоскутков, то мотыльков. Они кричат: «Старик! старик! 

ты станешь бабочкой на миг»! А осень – школьница-старуха 

а осень – девочка-вдова, с дождями, влажными для слуха, с губами

горькими едва, всем, кто летает и летит, неотвратимо предстоит 

Однако в воздухе летает то лоскутков, то мотыльков, и снова 

чашу наполняет один из видимых богов, и тихим голосом поёт 

про то, что всё наоборот, что мы с тобой, товарищ лето, в постель 

зелёную одеты, когда, играя как свирель, летит в Касталию постель 

где равнодушная природа нас встретит в трусиках у входа, и Музы 

честь нам отдадут с кровавым пятнышком вот                          тут
* * *

В словах Алексея Цветкова, 
которые сразу любил,
цветник водевиля такого 
понравилось, что находил –

на всё разложилась эллада, 
на всех филомела растёт,
а в чёрные дни Ленинграда 
по Бродскому Питер бредёт.

Испуганный волк и указчик, 
глотнувший из этих шагов,
предъявит тяжёлый образчик 
классически чистых стихов:
– К слезам потянулась старушка 
с готовой совой на плече,
с разбавленным болдино в кружке, 
с капустой на мирном мече,

каррарская крошка под кожей, 
папирусный вирус в перстах...
Положим, каким-то серёжей 
сыграют на данных страстях.

А мы – никакой победитель, 
нам незачем лучше спешить!
Пускай разрывает учитель 
набухшую красную нить.
* * *

В час коменданта, воздвигнув чертог чернозёма
над саркофагом бесславно почившего дня,
кань на площадку, где рыщет запретная зона,
в гордый каньон переулков, не помнящий дна.

На перевалах чумные кошачьи аулы
празднуют ночь. Хороводы и сухость во рту
будут расти, и карнизов иссохшие скулы
сводит от жажды испить до глотка черноту.

Гулко зияет с твоими глазницами вровень
мёртвая боль опустелых присутственных мест,
и сквозняком притворяется в проруби кровель
из путешествий души залетевший норд-вест.

Шар антрацита взойдёт отрицанием солнца
здесь и кругом. В эпицентре помашешь рукой –
и возвратит голубые зрачки кроманьонца
угольный пласт, по надбровьям скользящий рекой.

Город, оглохнув, – ведь морок в хрусталик обрушен
и по сетчатке палит абразивная пыль, –
тихо нырнёт в краевые, нейтральные лужи
или крылами зажмурится, как нетопырь.

Тот же скиталец, что очи горе преподымет,
шагом последним подаст неискомый ответ:
крыши на ртутной подушке плывут, а под ними
города заново нет. И глядящего нет.
* * *

                                                                 Ивану Жданову

Голос, логос, глагол, – глоссолалило в зыбке дитя
и взмывало над миром, врождённые вихри крутя.

Циклопическим жестом на синее и голубое
разделив небеса и моря, мы валялись без сил
герменевтами – и афронтистами в поле прибоя,
но старик де Куллэ нас заметил, и благословил
Древо Мира – пустить корневые побеги: в бесцветный
параллельный мирок, вызревающий в магме под Этной;
к стимфалийской личинке вскипевшего камня! И Жля
колесит, лесостепи на зелень и зелень деля.

Либо так: погрузясь в отрицательный конус Аида,
я сказал: виноград. Кубистический усик, меандр,
эмбрион Лабиринта, Фессалия, но Фиваида,
концентрический страшный квадрат Митилены.
                                                                               Стоп-кадр:
в огнедышащей впадине, в радужке бедной киклопа
на бескрайней спине в Новый Свет отбывает Эвропа,
и вдвойне сиротливый по громокипящим морям
ворочается Кадм возжигать Вулканалий байрам;
за кадящим Синаем, где лава скрижалей разлита
и тузлук бороздит золотой чермноморский балык,
возводящая в куб глинобитную песню термита
полновесная Кааба тощий вминает кадык
басурманства. Саманные фразы дувалов.
И дублёный джихад, как земля обожжённая, ялов.

И всё дальше уходит от материка материк.
Но всё так же послушен муслим и Протей многолик.
Так же волосы рвёт в электронном беспамятстве Гера, –
то, как Вейсман, завоет от жажды испить из кратера,
то алёшкиной лягвой во льду замирает зимой.
Ностальгия рисует благие картины: мы вместе.
И неясно лишь, кто мы такие. Уже на подъезде
к мегаполису что-то не так. Подлетаем домой:
вдоль проспектов простёрт – не спасёт РНК-транскриптаза! –
шестилапый отважный костяк довербального джаза,
позвонки трёх столетий, нацеленный в сердце укол.
И всё так же взывает дитя: голос, логос, глагол.

Канонический текст тем и гадок, что ткётся сегодня,
накануне конца; Дорифор, пустячок пирамид
и сухой Баальбек за отсутствием Гроба Господня
неподсудны Патристике. Но – вне догадок – парит
шестиджазый, в цветах, континент над воронками ада.
А внутри, как дорический ордер, стоит канонада.

Чёрный камень в стене – это как бы попытка сложить
копьеносные крылья и новую песню сложить:
как бы орден за родину, вмиг исполняется Мальта
патентованного колченогим Гефестом гештальта:
механических слуг, механических слуг, механических слуг.
(Всё же лучше финифть вместо медных быков для Ээта,
и разгневанный царь отзывает триеры, узнав,
что коварная дщерь, разбросавшая membra poetae
по реке Океан, вновь брюхата). И век-волкодав
просипит: сингулярным от вас ухожу коридором.

"И ЗАТВОРЫ ВОЙНЫ 
                   СОКРУШИЛИСЬ ЖЕСТОКИМ РАЗДОРОМ".
ГОТЕЛЬНИЙ БІЗНЕС

В дешевих берлінських готелях, які тримають росіяни,
де на рецепціях немає льодяників, а в кімнатах – відповідно -
конвертів з готельними лейблами,
де стоять пожовтілі від часу ванни,
в яких ховаються риби і скорпіони,
часто спиняються відвідувачі, терті життям,
яким є що розповісти про цей час, перш ніж завалитись
в ліжко разом зі своїм бухлом і старими мундштуками.

Доки вони говорять і жують нарізану шинку,
принесену з крамниці напроти,
і попіл з їхніх цигарок летить в ліжко,
як сніг на портові міста,
місяць встигає з рогу вулиці переміститись ближче до церкви
і коридорні починають займатись ранковим прибиранням,
знаходячи в душових кабінах використані презервативи
і вимазані кров'ю рушники.

І ось одного разу в один з таких готелів
вселяється чоловік, показавши на рецепції студентський
аусвайс, і зачиняється в кімнаті.
Вранці йому ще приносять сніданок і він -
разом із тацею, не скидаючи одягу і черевиків,
залазить у ванну і пускає воду.

Знайшовши його вже наступного дня
і викликавши поліцію, 
коридорні потім довго перемовляються,
що ось, мовляв, треба ж було так наковтатись снодійного,
щоби померти просто в воді,
бачиш, виявляється смерть може пахнути
турецькою кавою,
і що нам тепер робити після цього всього.

Міста, розірвані жагою самотніх жінок,
змащений слиною молодих емігрантів місяць -
все, про що вони говоритимуть, про що їм є що розповісти,
коли кожен ковток і кожна тяга -
лише привід продовжити безкінечну розмову.

Мало хто здогадується про межі видимого,
особливо в цій кімнаті з тостером і нічником,
з якої немає повернення, і немає пояснення,
ти ж не будеш слухати налякану прибиральницю,
яка першою увійшла до кімнати
і навіть бачила, як у воді плавали
розмоклі банкноти і чорні дельфіни
а зі стелі на тонких павутинках
спускались павуки і ангели
і сипали трояндові пелюстки
в хлоровану воду.
ДИСПУТ

Помню девушку – у ней
свет струился из грудей... 

С одною-хорошей, порою
мы вместе на берег короткой реки –
Салгир называлась...
            Со мною 
одна очень споря, и не пустяки!

Где ивы растение теньюлегло нам на руки – мы сразу в тени
с подарком такого портвейна,
вопросы решая, волнуясь одни.

«Кто в Боге-во-мне или рядом,
никак посудить не сумев, не берусь...
Одна! я напуган не адом –
себя не имея, боюсь».

«Кого это нас ты считаешь,
кто может хоть как-то кого?
Ты важные спины явлений хватаешь,
в которых тебя ничего!»

...тем временем сбоку светилось,река оставалась водой,
и так это честно крутилось
в одной, и во мне, и со мной,

что всем рассуждениям – хватит!
а только побыть над рекой
с портвейна, которой не хватит,
с одною-со-мной, и со мной.
ДИТЯЧА ЗАЛІЗНИЦЯ

Від вуличного дощу тікаючи в аудиторії,
в березні, коли містом товчеться безліч божевільних,
гріючись в книгарнях і безкоштовних туалетах,
як тритони обертаючи за світлом коричневі очі;
щедрою рукою час зачерпує зі своїх водоймищ
і сипле в твої долоні 
пригоршні молюсків і равликів, 
комет і річкового каміння. 

Колись всі вокзали в моєму місті о такій порі
зупинялись, наче будильники 
з тисячею ослаблених пружин;
сховавшись під небо,
котре летіло з двома світилами,
мовби людина з двома серцями,
рудоволосі дівчата які тримали сутінки на кінчиках язиків,
співали пісню, що в ній, ніби в вугіллі,
було багато старої зброї, одягу і зотлілих тарантулів;
і з пагорбу, де закінчувалось місто,
видно було залізницю, 
якою добирались додому робітники.

Скільки вогню, скільки сліз, скільки вугілля
вигоріло в легенях, вітрилах, що напиналися 
в шахтарському селищі.
Пощо, скажи, небо збирає всі свої ласощі, 
крам і світила,
і повернувшись, зникає за пагорбом?

За кожен невидимий видих вимучених за ніч метеликів,
за кожного із сиріт, котрі кожного ранку складали постіль, мов парашути,
за кожен з кларнетів в твоєму горлі, які не дають тобі просто дихати,
перетворюючи голос на тінь і джаз на хворобу,
заплачено нашим життям.
Тримайся ближче до мене. Винесений в заголовок,
досвід постане, мов риштування,
кріплячи ще нестійкі дитячі легені
дротами і крейдою. 

І цей сніг також, наче старе полотно
складений в громіздких шухлядах неба,
не накриє твоєї печалі. Лише дивись -
протяги гуляють від кордону до кордону
і нерозірваними бомбами в темряві лежать вокзали
і нічні самотні експреси, мовби вужі в озерах,
плавають в темряві, сплескуючи хвостами,
довкола твого серця.
ДО ВОЗДУШНЫХ ПОЛЕЙ 

Нет, не мигрень, не медок на устах – 
песня, допетая впрок…
Мальчик, сжимающий крепко в руках
красного цвета флажок,

вспомни вот-вот, как тебя на парад
мама и папа берут,
за руку дёргают, эй, говорят, –
вечером будет салют!

Выдай мне азбуку дружной семьи,
чтоб поделиться кругом.
Братья и сёстры блефуют мои,
вечность теряя тайком.

Любит языки плести Вавилон,
ноет воронья душа...
Был я несчастен и был я влюблён,
почерком мелким дрожа.

Вещему Фрейду должок отдавал,
общежитейский акын.
Всё насекомым словам повторял:
славьтесь, пыльца и хитин!

Саша ли, Миша ли – кто б ни горел,
как-то иначе горят.
Шпага глотается. Крошится мел.
Шаришь во тьме наугад.

Лавра листочек в тарелке моей – 
нив Елисейских залог.
Что ж... Ничего. До воздушных полей
я пронесу твой флажок!
ДРОБЬ

О. Н.

Нет, не зря моя бежала
мышь по краю алфавита.
Е.Хорват

Она лежала под Луной,
и дряхлый заяц заводной
по локтю шёл устало.
Она лежала ни жива,
ни как ещё, забыв слова:
«Ты был там богом Озорства,
но изгнан из Влагаллы».
Она лежала, как вода,
ещё вчера под маской льда
упавшая сюда.

Да, были дарственно равны
дробь барабана, воск Луны
на медленном пейзаже
и тьма. И кто зачем изрёк:
«Прости, таинственный зверёк,
но ты ушей не уберёг
от умбры или сажи.
Онтологичен мир ночной,
и всласть рифмуется с тобой
твой барабанный бой».

Спондей, идущий по стопам
и зайка, лупящий в тимпан
как генератор ритма –
вот подвиг жизни вечной. Да,
но логики мужской слюда
плоска, прозрачна и тверда
и подлая как бритва.
Она лежала не дыша.
Но пела в волнах камыша
бессмертная душа.

***

...Мороз и сон! Сугробы книг,
а может гор. Гортанный крик
постмодернистский: «Пригай!»
Спросить: Бог в помощь? – Я сама.
И в самый раз сойти с ума,
да застит всю лыжню корма
подруги каллипигой.
Но мышь в мешке не утаишь.
И ты очнёшься вдруг. И лишь
поймёшь, что снова спишь.

Прекраснозадая, проснись!
Открой сомкнуты негой «Пись-
ма с Понта» или «Фасты».
Читай, пощады не проси.
И, как бывает на Руси,
над свитком выпустит шасси
шоссе Энтузиастов.
И ты надпишешь в уголке:
«Сменить синицу вдалеке
на журавля в руке;

чтоб в клетке сердца пусть течёт
имён крылатых перечёт,
и щебет их прокурен:
там Курицын и Соколов,
там Цаплин, Гоголь, Соловьёв,
Сорокин, Ремизов, Скворцов,
Орлицкий и Кукулин.
И чем небесней имена,
тем их весомей номинал
и давит на меня».

И так на сердце хорошо,
как будто по руке прошёл
зверёк – источник шума
вселенского: как генерал
или Эвклид в конце «Начал»,
что людям Землю проиграл
и лыбится угрюмо,
подробность мелкая – грызун,
несущий дробь до лунных дюн,
как в детстве, глуп и юн!

... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ... :
«Скажи мне, глокая, зачем
когда люблю, я глуп и нем,
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ...
пух ушек, шёпот, шорох, сон,
и свет, и сад со всех сторон,
и воздух разрешён».

***

Ужь вечеръ. Буквы отдают
салют, дневной венчая труд,
ударно отработав
на ниве клипов и реклам.
Кого из них не ждёт бедлам
газет вечерних! Или, там,
писательских блокнотов
странноприимные дома...
И трансцендентная тюрьма
сожжённого письма.

Как сей контекст ни обзови,
благопрепятствует любви
столица дорогая.
Вот ты во мраке, но зажгла
пожар из почты у стола.
И текст, зачитанный дотла,
как феникс догорая,
молчит, что обратим обряд
и тайнописи не горят
который век подряд.

Коль геральдичен ятаган
Луны ущербной, и врагам
не остаётся флага,
то как не мыслить, например,
хоругвь за складками портьер?
Но проясняет интерьер
горящая бумага.
И синеногой молньи миг –
когда лягушкой в лужу прыг,
чтоб разум не настиг!

«Обратной вспышки дежавю
увижу, если доживу».
А лучше между делом
ревоплощенья подождём
(да-да, читатель! под дождём...).
Хоть арбалет твой награждён
оптическим прицелом,
но кадр из дальней жизни стёрт –
где ты средь топота ботфорт
обороняла форт.

Душа забыла гул мортир
и мышеловок платный сыр –
и улыбнётся грому.
Мышь извлечённая ест рожь.
В ладони Бога блещет нож,
но ты – лунатик, ты пройдёшь
по лезвию родному.
Осталось – только захоти! –
как локтем собственным, пройти
по  в е ч н о м у  пути.

***

...Дом человека – дом, пока
он чужд для глупого зверька.
Лишь умный головастик
паркетом клетчатым скользя,
достигнет стадии ферзя
чтоб прыгать всяк как вам нельзя
диагональю страсти.
А чтоб поэт не пересёк
ей путь, грудная жаба скок
в него наискосок!

«Планета. Море. Остров. Дом;
гитара. В зеркале стенном,
как Пол, бьёшь струны левой.
И каждая струна вольна
послать стрелу, чтобы одна
из стрел познала мир до дна,
и стала королевой
лягушка. Но, – писала я, –
у шахмат, жизни и вранья
один итог: ничья».

Ничто не вещно над струной:
жилища космос проходной
и поприща коррида,
бой барабанный, гром сердец,
швед, русский, Бродский-молодец
и света белого конец
в пространстве Неевклида.
Но, гриф ладошкой обхватив,
ты подбирала лейтмотив
к избытку перспектив.

Но ни стрелу, ни бездну лет
здесь не вернуть, и арбалет
гитары бесполезней.
...Она лежала на полу.
Сквозняк растаскивал золу,
а прежний муж стоял в углу
с букетиком раффлезий.
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
понять, что долговечней я
тебя, душа моя?

... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ... :
«... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ... ...
... ... ... ... ... ... ... ...
И, так как Рим неповторим,
мы наш, мы новый, Третий Рим,
заплакав, разорим».

Но чу! – баталия впотьмах!
Какой батрахомиомах
метался между армий?
И есть ли публика смешней
лягушек, зайцев и мышей
и жаб? И где ещё мишень
сих тварей благодарней?
И марафонец впопыхах
несёт к Олимпу вещий крах
в заплаканных очках.

И вот, как Лист перед толпой,
ты спрыгнешь в воздух предо мной
в хламиде на заколках.
Но частен взгляд, спортивна злость,
ментальна аура волос.
Колись: вольнó тебе жилось
у Бога на закорках?
И, не сошедшая с ума,
ты крикнешь шёпотом: «ХОМА!
Теперь пойду сама».

Чуднó хранить сомнамбулизм
и пронести через всю жизнь
мечту о фейерверке.
Но как деркáть, когда возник
в астральных тучах твой двойник,
а в лифте высится мужик,
как чёрт из табакерки?..
Ведь без кабины не взлетишь.
Гроза меж тем затихла. Ты ж
бессильна в эту тишь.

***

Бессмертна ты. Но в судный день
со всеми ты пройдёшь под сень
стигийского вокзала.
Тот, в чьей ладони зреет рожь,
заволновался вдруг. «НУ ЧТО Ж,
СТУПАЙ. НО ЧТО С СОБОЙ ВОЗЬМЁШЬ?»
– спросил. И ты сказала:
«Струна, что стала тетивой,
и старый заяц заводной –
вот верный праздник мой».
ЄВТУШЕНКО

Ось так за всією цією біганиною
скільки дурниць доводиться
робити, хто б подумав.

Зранку телефонує знайомий,
говорить: брат, виручай,
терміново потрібен матеріал.
Ну, і замість того, аби повертати
собі людський вигляд,
маєш тепер
захищати друзів від побутових
негараздів.

Що це? – запитав він. Матеріал, -
говорю, - пам’яті Євтушенка.
А що – вже? - запитав він.
Так, - говорю, - я вчора десь
у кафе почув. Або на вокзалі,
коли доганялись. Знаєш, там
є цілодобий?
Знаю, - відповів він. - Ех,
блядь: а я лише на днях його виступ
слухав по радіо. Про інтелігенцію.
Або про демократію. Мабуть все таки
про демократію, - подумавши,
сказав я. Так, - погодився він, -
про демократію.

Знаєш, - сказав він, помовчавши -
я іноді думаю, що насправді демократія
це велика купа гівна, вся-вся
демократія, погодься.

Був пізній вечір, ми вже стояли
на вокзалі, під цілодобовим,
і я не знав чим йому заперечити.

Наступного ранку він знову
зателефонував. Ну, ось що, -
сказав стурбовано, - тут така
біда: він, виявляється, ще живий,
добре що я зранку перевірив, а то попали б
ми з твоїм матеріалом.
Ну, слава богу, - кажу, - хто б
міг подумати. Що «слава богу»?, -
розкричався знайомий, - що «слава богу»?!
У нас дірка в шпальті, довелось
давати два кросворди. А ми не газета
кросвордів, розумієш:
ми
не газета
кросвордів!!!

Добре, - кажу, вже коли він
заспокоївся, - то що: матеріал
забрати?
Матеріал? – замислився він, -
ні – матеріал хай лишається в нас:
скільки ще там йому залишилось,
а матеріал вийшов
хороший, короткий,
а головне –
чесний.
ЖИТИ ЗНАЧИТЬ ПОМЕРТИ

Влітку, коли нагріваються обручки й нігті
на пальцях чоловіків в привокзальних готелях,
і в сутінках діти з новобудов
до сердець притискають чорні футбольні м'ячі;

в темряві, коли видихається у винарнях рожеве вино,
повільний, ніби слимак, потяг на Будапешт,
запилений і ламкий проїжджає під місяцем.

Померши одного разу, ти продовжуєш шлях
через нічні двори і помічаєш як
смерть тримає в руках м'ятні цукерки
і роздає їх дітям на привокзальних пустищах.

Влітку, коли вивертається тепла підкладка життя,
коли розбиваються малолітражки кольору твоєї губної помади,
з дому виходить старий аптекар, 
котрий лікує всіх аспірином кожного дня, 
граючи зі смертю в якусь невідому гру;
життя не почнеться без тебе – сміються жінки на площі,
жити значить померти – скажуть тобі одинокі кур'єри,
які переносять в наплeчниках сухі небеса.

Померши одного разу, ти відступаєш в тінь
і дивишся як твоє тіло безпорадно шукає
тебе самого між стебел густої трави;
померши посеред літа,
обірвавшись на линвах, натягнутих листоношами,
душі померлих, наче чіпкий деревій,
прорізають в повітрі свої вертикалі.

Спробуй, коли вже знатимеш як,
спробуй, вирви мене з нічного нутра країни,
вирви з невидимих витяжок в небі,
якими до нас проходить любов.

Хто перешкодить, хто вижене, дівчинко, 
комах і духів із твого тіла?
Під літнім небом наша з тобою земля
так щемко пахне щоліта місяцем і бинтами.

...По смерті ступивши пів-кроку вбік,
бачиш крізь шви у повітрі
як таємні кіномеханіки спроектовують
на твоє тіло
великий небесний кінематограф,
щоби на світло його летіли
душі покійників
і смарагдові тіні жуків... 
ЗАГИБЕЛЬ ЕСКАДРИ

Про те, що 85 відсотків злочинів,
скоєних на побутовому грунті,
скоєні в стані алкогольного сп’яніння знають усі.
Усім відомо, що серед злочинців є багато
безробітних, безробітний має достатньо 
часу аби розібратись у всьому 
й прислухатись до голосу 
свого серця.

Зараз ось спека спала на міста 
і на темні зіниці робітників,
і фактично що відбувається
по такій спеці –

по такій спеці чоловіки, наче кальмари,
забиваються в темні кути, заповзають 
до вологих схованок.
Всі потерпають від спраги, 
і що робити
по такій спеці, 
як не напиватись.  

Тому все, що відбувається, можна назвати так –
безробітні працівники машинобудівних заводів  
сидять по шашличних і п’ють гарячий портвейн,
ніби матроси розбитого флоту,
мріючи про 
атлантику.

Саме від цієї катастрофічної нехватки атлантики
голоси їхніх сердець поступово зриваються
й наповнюються злобою. 
Злість моряків, яких позбавили 
можливості потонути, ось що робиться 
з чоловіками по такій спеці. 
Зрештою, вони так рвучко виходять 
із шашличних 
на розпечені вечірні вулиці,
що за ними сама по собі 
здіймається велика хвиля,
скажімо - хвиля злочинності, 
і обдає 
крижаними 
бризками
панелі міста.

І змучені спекою безробітні чоловіки,
здираючи з себе білі майки і стягуючи 
на ходу чорні ботинки, стрибають у цю
холодну хвилю, 
стрибають в її спасенну вологу,
і пливуть,
пливуть,
все далі 
і далі
запливаючи
за буйки.   
ІСТОРІЯ КУЛЬТУРИ ПОЧАТКУ СТОЛІТТЯ

Ти відпишеш іще сьогодні, торкаючись теплих літер,
перебираючи їх у темряві, плутаючи приголосні з голосними,
як друкарка в старій варшавській конторі.
Важкі стільники письма
вже тьмяніють тим золотом, із якого сотається мова.
Пиши, лише не спиняйся,
продруковуй ці білі пустоти, 
                                  протоптуй німий чорнотроп.
Ніхто не повернеться з довгих нічних блукань,
і забуті всіма слимаки помиратимуть в мокрій траві.

В білих снігах, ніби в серветках, 
                                  лежить Центральна Європа.
Я завжди вірив лінивій циганській пластичності,
бо не кожному випадає цей затяганий шеляг.
Якби ти подивилася в їхні паспорти,
що пахнуть гірчицею і шафраном,
якби ти почула їхні розбиті акордеони,
що відгонять шкірою і арабськими спеціями -
вони говорять, що коли ти їдеш – куди б ти не їхала -
ти лише віддаляєшся і ніколи не будеш ближче, ніж є;
коли мовкне спів старих грамофонів,
з них витікає мастило,
наче томат із пробитих бляшанок
з-під супу.

Не за цими дверима, не в пропалених сонцем містах
розривається кожного ранку натруджене серце епохи.
Час і справді проходить, але він проходить так близько, що ти,
придивившись, уже розрізняєш його обважнілі волокна,
і повторюєш пошепки почуті від нього речення,
наче хочеш, щоб потім, колись, впізнавши твій голос, можна було сказати -
так поставала епоха,
так вона розверталась – важко, як бомбовоз,
залишаючи згаслі планети і перевантажені комутатори,
розганяючи з плавнів диких качок,
які, розлітаючись, перекрикують
вантажників,
бога,
баржі.

Вибираючи курс навчання, поміж інших речей
ти би мала дізнатись – 
                                   насправді культура початку століття
вже відтиснулась венами на твоїй повільній руці,
закорінилась в зламах твого цупкого волосся,
перехопленого недбало на вітрі,
                                                     розвіяного над пальцями,
ніби струмені теплої води над рукомийником,
ніби глиняні кольорові намиста над горнятами і попільницями,
ніби довге осіннє небо
над кукурудзяним полем.
КАКИЕ ТОРЖЕСТВА В СОМНИТЕЛЬНОЙ ОТЧИЗНЕ

Друзья поют прозрачными голосами:
– Мы будем с теми, кто будет с нами
но никогда не вернёмся в Рим!..

Какие торжества в сомнительной отчизне
Овидий запрещён, а чем наполнить день

Переверни тетрадь, читатель мой, присвистни –
на стол перелетит её двойная тень

Тогда отметишь ты шум ветра, клёкот орлий
земная пелена сорвётся с глаз твоих
прилежней станет слух! слова проснутся в горле!!
ты к небу воспаришь на крыльях сих двоих

и различишь внизу подвижную картинку:
уж вечер, уж народ сгоняет пастушок
уж Август миновал, поднялись, как пружинки
над крышами дымы, уже валит снежок

В столице дорогой – и то зима настала
благополучно пал последний легиони варварский вандал с душою из металла
себе устроил хлев средь бюстов и колонн

Зачем ему стихи? нехитрая забава –
любое из имён на лезвии ножа
вращай туда-сюда... А бережная слава
сама найдёт того, кому она нужна

Ловец латинских пчёл, пытавшихся укрытьсяв развеянный чертог, не бойся преуспеть
на поприще своём, чтоб с участью смириться –
нет участи светлей, чем в Риме умереть

Но весь ты не умрёшь! проверено другими:
заштопает судьбу, как честная игла
любое из имён, произнесённых в Риме...
Я отложил тетрадь и встал из-за стола
* * *

Как сделать, что было в начале,
что были мы дети страны,
что верхние сосны качали
и мы собирались нужны?

Стихи говорили чуть слева...
Признал у костра пионер,
что, кстати, названия слава
не важно ему, например.
Но возрасты уж поменялись!Прошедшего – вряд ли вернуть.
Зачем разве сосны качались,
чтоб нас хорошо обмануть?

В лесу на лежачей опушке,
подросший всего ничего,вдруг был нам какой-нибудь 
пушкин,а мы – пропустили его.
КАРАНТИН

Николаю Звягинцеву

Под сердцем сильная спит змея,как спичка, вынута наугад.
Восток: печатная чешуя:
поодаль битва идёт, солдат!

В апреле синяя прорастёт,в июле белым сгорит, как соль.
Чуть выше локтя ударит сталь
и всхлипнет: 

«Девочки – недолёт…
Держать бумаги, звенеть струной
я не способна, зато могу
рептилий Феба давить собой,
на пограничном свистеть лугу!»

А то ли дело галдёж и двор,
голландский завтрак, молочный ход
ползучих пасынков длинных нор,
протяжных узников узких нот.

Есть медуница, и есть осот.
Ты ляжешь между, поскольку тутскрипичным жалом проверен рот,
хранящий крепкую немоту.

И не откликнешься, как живёшь,
но самым радужным из ужей – 
шипящей лентою проскользнёшь
в неназываемое уже.
КИТАЙСЬКА КУХНЯ

Цей випадок трапився років п'ятнадцять тому, 
                                                          якщо я не помиляюсь.
Тут поруч, на сусідній вулиці, може ти пам'ятаєш, 
                                                  є такий високий будинок, 
в якому тоді здавались кімнати,
і там поселилось кілька китайців, які, як виявилось,
               перевозили наркоту прямо в своїх шлунках,
мов небачений небесний кав'яр, 
здатний зламати цю вкінець загроблену цивілізацію.

Кімнати здебільшого винаймали 
                                              всілякі шарлатани і таксисти,
також повітроплавці, позбавлені своїх небесних болідів, 
                                                       все варили на кухні каву 
і слухали джазові радіостанції,
і речі починали світитись в темряві і не відкидати тіней,
а колишні регбісти за пивом і картами курили кемел 
                                    і говорили про своє довбане регбі.

В китайців щось не залагодилось із бізнесом, 
                                               про це потім багато писали,
сам знаєш, як це буває: 
одного разу щось там собі не поділили – і по всьому,
тож влаштували жахливу стрілянину 
                                                     прямо на задньому дворі,
заганяючи у підвали щурів і птахів у небеса.

Я час від часу туди заходжу, коли повертаюсь додому,
                                                       роблячи невеликий гак,
розглядаю пожежні драбини і небо, в якому, якщо подумати,
                                         немає нічого, окрім, власне, неба,
і знаєш, іноді мені здається, 
                                 що люди насправді помирають тому,
що в них просто зупиняється серце від любові до цього 
дивного-дивного фантастичного світу.
КОЛАБОРАНТИ

Марно думати, що ріка це та кількість води,
яка в ній тече, марно думати, що ріки
формують ландшафт, виправляють його, 
                                                                        стікаючи на південь.
Ріки це назви, солодка вохра фонетики, яка
налипає зі слиною до язика, 
                                                   коли вимовляєш назви наших
річок – важливіша для простору,
аніж приглушені річища, що в’їдаються  в чорнозем.

Можеш сказати – вони воювали за назви. Солдати
есесівських батальйонів зі слов’янськими іменами,
ще довоєнними фіксами, перебіжчики зі штрафбатів,
вчорашні зека, найманці
на великих пустотах під сонцем;
та рівнина, якою ти рухаєшся, та порожня вітчизна,
в якій тобі довелось воювати, вимовляючи
“наш Дністер”, “наш Буг”, “наш Кальміус”,
для тебе теперішнього, для тебе майбутнього –
наповнені звуками імена, якими щоночі
проходять герої
діючих армій.

Можеш сказати – басейни річок, єдині, направду вартісні речі. Тоді, в тій війні,
ріки втікали на південь, витікаючи із ландшафту;
займатись політикою, для кожного
з них випадало займатись політикою,
боротися за країну, якої ще і не вигадали,
варто було спробувати, 
                               щоби потім говорити скільки завгодно –

послухай, патріотизм, те що стосується
тільки нас із тобою;
знати, що захищаєш – це головне:

моє життя, що навіть по смерті ніяк не закінчиться,
моя душа, що мов качка летить над берегом,
моє ім’я, на яке обертаються спекулянти,
мої друзі, розтерзані сліпими дощами,
моя територія зі стиглою серпневою рибою,
моя географія зі спогадами фронтових офіцерів,
моє згублене серед туману військо,
моя зоряна УРСР.
КОНТРАБАНДА

В розбитому кріслі, видертому з вантажівки,
в протертому кріслі вже з самого ранку,
слідкуючи за хмарами над головою,
за “бубамарою” в краденій циганській мобілці,
кутається в пуховик
молодий бог європейської контрабанди.

Мої співвітчизники, ось і прийшла зима до нашої країни,
світиться олія в підвалах, засинає риба в водоймах,
церкви й вокзали нагріваються зсередини 
                                                                  довгими розмовами –
в зимових голосах завжди більше тепла, аніж змісту.

Рвати зубами дублену шкіру кожухів 
                                                        і офіцерських бушлатів;
наших синів, співвітчизники, не беруть ні ножі, ні кулі,
не винесе течія і не вивітрить північний вітер,
доки ми знатимемо по іменах
всіх святих на нашому кордоні.

Сніг на перевалі,
суки на митниці –
заберуть зброю,
заберуть наркотики,
стоятимеш примарою серед туману і золота,
куди мені, боже, тепер, де твої, боже, карпати?

З ким мені перебути до ранку в цих полях без снігу?
Як мені перебратися на той бік, як мені винести
мою злість, якої я набрався без твоєї турботи;
витягни, боже, з цього лайна,
якщо ти мене бачиш в тумані.

Котися, приблудне сонце, нашими тихими днями,
давай, моя радосте, грійся, винами і вогнями.
Доки ти мучишся, вже і зима минає,
тільки наше тепло – більше нічого немає,
тільки ріка поміж мною й тобою –
наповнена рибою і водою.
ЛУКОЙЛ

Коли приходить великдень і небо стає прихильнішим до нас,
і всі напружуються – мовляв, великдень, аякже,
тоді в землі починають перевертатись покійники,
розбиваючи ліктями холодну глину.
Мені доводилось ховати друзів,
я знаю, як воно – закопувати своїх друзів,
мов собака кістку,
чекаючи, коли небо
                                  стане до тебе прихильнішим.

І є такі соціальні групи,
для яких подібні ритуали особливо важливі,
я маю на увазі, насамперед, середній бізнес.
Всім доводилось бачити
який смуток охоплює цих регіональних
представників російських нафтових компаній,
коли вони з‘їжджаються на безмежні
цвинтарні поля, аби закопати
ще одного брата з відстреленими легенями;

всім доводилось чути тверде биття сердець,
коли вони стоять біля домовини
і витирають скупі сльози й соплі об своє
дольче й габана,
і хуячать геннесі 
                            з одноразового
                                                     посуду.

Ось так, Коля, – говорять, – ось тобі й відкат.
На безмежних полях офшору
ми, як дикі гуси восени, падаємо в холодні
плеса забуття, зі шротом у печінці.

То як, – радяться, – ми 
спорядимо нашого брата
в його довгий шлях 
до осяйної Валгали Лукойлу?
Хто буде супроводжувати його
в темних печерах чистилища?

Тьолки, – говорять усі, – тьолки,
йому потрібні будуть тьолки,
хороші тьолки,
дорогі й без шкідливих звичок,
вони будуть гріти його взимку,
вони студитимуть йому кров навесні,
ліворуч від нього буде лежати платинова блондинка,
і праворуч від нього буде лежати платинова блондинка,
так, щоби він навіть не помітив, що вже помер.

Ох, ця смерть – територія, де не ходять
                                                                 наші кредитки.
Смерть – територія нафти, 
                                           хай вона омиє його гріхи.
Ми покладемо йому до ніг зброю і золото,
хутра і тонко помелений перець.
В ліву руку ми вкладемо йому останню нокіа,
в праву руку – грамотну ладанку з Єрусалиму.
Але головне – тьолки,
дві тьолки, головне – дві платинові тьолки.
Так, це головне, – погоджуються всі.
Головне, – погоджуються тьолки.
Головне-головне, – підтакує Коля зі своєї домовини.

На великдень ми всі такі сентиментальні.
Стоїмо, чекаємо, коли мертві
встануть і вийдуть до нас із потойбіччя.
Ніколи так не цікавишся смертю,
як ховаючи друзів.

Коли вони третій день чатують
під дверима моргу, він зранку третього дня,
долає, зрештою, смертю смерть, і виходить 
до них із крематорію, бачить,
що всі вони знесилено сплять,
після триденного забуху,
лежать просто серед трави,
в обриганих 
дольче й габана.

І тоді він тихо,
                        щоби не розбудити,
забирає в одного з них
підзарядку для нокіа,
і повертається
в пекло
до своїх
блондинок.
МИХАИЛ СВЕТЛОВ

Про що пишуть сучасні поети?
Сучасні поети пишуть про зникаючу, примхливу 
субстанцію свого страху; сатана поезії змазує
сажею замки на дверях, і ти сидиш зі своїми страхами
і пишеш про це вірші, вірш за віршем, 
ось таке враження
лишається 
від сучасної 
поезії. 
      
Натомість є окремі соціальні групи, які мало цікавляться
субстанцією страху. Я маю на увазі середній бізнес.
Демони чорного налу, 
які підіймають із колін
республіку,
знаючи лише двох справжніх друзів –
друга Стєчкіна 
                          і друга Макарова.
Поети не знають про любов нічого,
любов – це бажання мати дітей після дефолту.

Хто бачив сонячні хмарочоси в центрі, той мене зрозуміє.
В одному з них жив Марат, 
                                               який тягнув 
                                                                   трубу через Кавказ,
і дотягував її вже до кордону.
Ну, і все було добре –
благословення з боку московського патріархату 
і кришування з боку обласної адміністрації,
і три жінки, яких він любив і утримував,
себто дружина, коханка і ще одна жінка, з якою він трахався,
одним словом – інтенсивне особисте життя.
Але що йому не давало спокою – це його сни,
в яких він виповзав на пекучі поля Андалузії
і сидів на білому піску,
наспівуючи –

о, Андалузіє, жінко
з чорною кров’ю,
ця твоя чорна кров,
чорніша за нафту Месопотамії.

О, Андалузіє тиші,
Андалузіє пристрасті,
я твій пес, Андалузіє,
твій безпантовий бродяга. 

Але всі три жінки говорили йому – 
                                        Марат, йобана в рот, Марат,
в країні, Марат, бардак, візьми кредит, 
                                                 розрули з розтаможкою,
кров, Марат, кров у твоїй трубі, кров на твоїх піджаках.

Але, засинаючи, він усоте повторював:

Твоє чорне-чорне волосся,
довше за коридори Рейхстагу,
довше за чергу на Мостиськах,
довше за прізвища угорських депутатів.

І хто був на окружній в районі ростовської траси,
той знає цей приватний сектор. В одному з тих котеджів
і жила третя жінка Марата, 
                                             там він
                                                          і забухав. 

Щось у ньому зламалось, він взяв таки таки цей  
кредит, і приїхав до своєї третьої 
                                                        жінки 
                                                                  з валізою 
                                                                                  бабла.
Ось, – сказав зі злістю, – сто штук, мій кредит,
мої пароплави й порти. 
І вже після цього забухав.
Можливо, в ньому теж 
озвалася субстанція страху, тому що він пив 
день, потім пив ще один день, потім знову пив,
випив парфуми сальвадор далі,
все повторюючи – моя Андалузія, моя Гренада.

Потім у котеджі вони ділили його тіло.
Мені, – сказала дружина, – по хую бабки, 
мені потрібен він, я забираю його.
Ні, – сказала коханка, – мені теж по хую бабки, 
тим більше я була в долі,
але його забираю я.
А третя сказала, – а ось мені бабки абсолютно не по хую, 
ви не подумайте, що я така сука, 
просто сто штук це гроші все-таки, але його я теж любила, 
він навіть парфуми мої випив, 
тому він залишиться мені.

І ось вони сиділи над його тілом
і ділили його між собою,
тому що є багато причин триматись за близьких нам людей,
тому що так чи інакше любов – це командна гра,
тому, врешті-решт, що більше за смерть
кожен із нас боїться
опинитися 
сам на сам
зі своїм 
життям.
МІНЗДРАВ

З вікна лікарні було видно яблуні,
які цього літа прогинались під  важкими
дощами, так що трава заплутувалась в найнижчих
гілках.

Зранку двір був порожній,
знаєте, є влітку кілька таких днів, вони
не те, щоби найдовші, а скоріше – найрозмитіші.
Потім, звичайно, все це зникає,
потім взагалі починається осінь.
Але в ті дні, годині о сьомій, в світлому  
небі видно було зірки, 
які тьмянішали і гасли.

Жінки були схожі на чеченських снайперок –
як у чеченських снайперок у них
були сколоті анестетиками вени 
і недобрі погляди.
А чоловіки були схожі на просвітителів Кирила і
Мефодія – як просвітителі Кирило і
Мефодій вони були в довгих халатах
і тримали в руках історії хвороби, 
схожі на перші перекладні Євангелія.

Зранку, коли вони виходили в сад і
курили, зірки поступово зникали, 
і шелестіла трава.

Блаженне ім’я господнє, - говорив 
Кирило. - Блаженні руки його,
з яких ми отримуємо хліб наш щоденний.
Сестра-сучара, - перекладав Мефодій
кирилицею. – Знову зажилила морфій.
Маляву треба писати, а то без понту.
І снайперки схилялися їм до ніг,
омиваючи стопи дощовою водою.

Є невимовна стійкість в чоловіках,
які виходять на лікарняні подвір’я,
все життя працювати на свою країну
і отримати врешті від неї
холодний сірий халат:
з твоїх рук, батьківщино, смерть хоч 
і гірка, проте бажана,
наче хліб у війну.

Іноді виходили сестри-жалібниці
і просили найміцніших із них 
винести черговий труп.
Тоді чоловіки йшли,
а жінки тримали в пальцях
їхні цигарки,
які тьмянішали,
тьмянішали
і поступово
гасли.
* * *

Мне Логосъ был. Он звал к расплате;
он звал избрать себя из двух –
где случай, бог-изобретатель,
и скорбный ортодоксов дух.
И сети тянутся за тятей.

Генварь по польску бэндже «стычень».
Кошерны звуки идиша!
Чиста славянская душа,
их слитный тенор истеричен.

А леденец во рту – лишь знамя
простых времён, где вдалеке
судьба по следу шла за нами
с цветочком музыки в руке;

и эти выспренние тени
на пытке тронной, свысока,
когда, как горняя река,
бамбук страстей по средостенью
впадает в корень языка

китайского, и просит каши
симбирским волком ледокол,
кошмарный наст начальных школ
деля на наше и не наше,
чтоб Кибальчиш себя нашёл
в большом отцовском патронташе;

там в ножнах прячется финвал,
там мышь себе раскроет вены.
И – наповал, и – наповал...
И дамам ручки целовал
бесценный кот послевоенный. 
МОЛОДШИЙ ШКІЛЬНИЙ ВІК

Це уже вкотре все починається спочатку,
і я говорю так, ніби бачу її вперше -
все як завжди, просто сьогодні надто холодний
вітер в поштових скриньках,
і в сірникових коробках печально дзвенять
жовті монети.

Просто надходить той вік,
коли починають снитись однолітки,
наче час повертається назад, щось забувши.
Скільки їх вижило – цих вічно голодних вовченят?
Всі їхні мандрівки в нікуди
починались, як правило, з центральних вулиць.
Дивитись на життя крізь вікна автостанцій,
померти в дорозі, яка ніколи не закінчиться -
років десять тому ти теж
так часто користувалась 
чужим шампунем,
що твоє волосся іноді втрачало
свій власний запах.

А ось тепер сни обриваються
просто в твоєму тілі, як міжміські телефонні розмови,
і липневі автобуси,
крісла в яких пахнуть сандалом і звіробоєм,
повертаються до твого міста,
де кожного літа ти знаходиш
заіржавілі леза у ванній кімнаті
і вуличні автомати з колою.

Що змінилось? Виросли дерева,
зникли старі кінотеатри
і молочні магазини.
Лише дощова вода все така ж солодка,
особливо коли потрапляє на яблука.
Тоді вони важчають
і довго-довго падають у пісок,
розбиваючись на смерть
під гарячими небесами.
МРАМОР

                                       Марии Максимовой

Дорогая редакция! Смысл бытия
отстраняется к чёрту. Серебряной чести
сякнет горний источник, а значит, и я
равен только себе. Ключ в условленном месте.

Там, за дверью, детсада военный денёк, –
в рыбный день позволялось лягнуть патриарха, –
и Юркадий Гайдарин, ползущий без ног,
и Дантес, о котором писала Петрарка.

Меня потчевал свежим раскассом Демьян
на Беседах любителей рюсскаго слова,
чей кунсткамерный штиль, как от Тришки кафтан,
вынуждал зимовать в словаре бестолковом.

Нарастание шума к четвёртой строфе
замедляется, если, совпавши однажды,
предрассветный столбняк и Траянов трофей
обессмертят границу экспансии жажды.

Ключевые слова: эксклюзивный конклав,
клавесин, клавикорды, сумятица клавиш.
Но, два фунта за муфту под котик отдав,
золотые слова не поймёшь, не расставишь:

лишь на уровне глаз протекает война
раболепного гипса и сотканных трещин –
это Муза лебяжую песню должна
расколоть на цитатник и личные вещи.

Только девка молчок, значит, время пришло
подытожить урок расплевавшихся с жизнью.
Но отчаянью и нигилизму назло
мне был задан здоровый заряд оптимизма.

Жизнь идёт, и горит лейкоцитами гной,
и уводит рокада подругу плохую,
чтоб, исторгнув лопатками ключ заводной,
не сподобился сбросить доху на меху я.

Дык запомнимся в мраморе, в файле "max.doc",
а заветную лиру расстроим как прежде –
я пойму тебя в Русте, уползшем без ног,
но салют отдававшем германской надежде.

Ключ под ковриком, Маша! Бери-не-хочу
грозовую отгадку кремлёвской эпохи.
Не сочти, что в бреду – обращаюсь к врачу
вместо пули, влетавшей как муха при вдохе.

Так от леннонских горок к предгорьям трусих
скалолазка моя прозревает на карте
заповеданный курс. И, как собственный стих,
ненавижу январь и мечтаю о марте.

Укрощу ли пиявкой поганую кровь,
распускаешь ли хвост на карнизе былого,
но в вороньей слободке сойдёмся мы вновь
понимать срамотой окрылённое слово.

Дорогая редакция смотрит в окно.
Подозрительно белый, свет льёт отовсюду
молоком Воскресения – мне всё равно,
для чего я снабжен резистентностью к чуду.

После кофия выйдем на дивный пустырь,
где блистает, как пена, створоженный воздух.
Холод выпал в осадок. И мой поводырь,
зябко кутаясь в тело, расспросит о звёздах.
МУЗИКА ДЛЯ ТОВСТИХ

юрій андрухович в цьому притулку для літніх
сварливий сімдесятирічний письменник
                      автор напівзабутих детективів
доглянутий містом і профспілками
                      він – із купою старечих заморочок
з нетлями у кишенях піжами
з фенечками на жилавих зап‘ястях
з бритвами і виделками посеред кімнати
переводить стрілки годинника на зимовий час
                      віддихується слухає голос за кадром:
сальман рушді – індієць
юрій андрухович – українець
якщо ти не схибив
поезія твого народу зрозуміла іншим
без перекладу
навіть коли тобі на це насрати

тридцять років без війни
тридцять років без майбутнього
тридцять років старої музики

                   писання в порожнечу
                   країна з аграрним драйвом
ось вони  твої валізи
                  твої нирки
                  твоя література

коли тобі минає 64
і коли кров пригальмовує щоби подумати
куди їй далі бігти
в цьому місці
так саме
в цьому місці
швацька машина всесвіту ридає до ранку
крутить свої замучені механізми
не зупиняючись
ні на мить

і ось приходить ранок під вікна притулку
і небо коричневе після дощу
і риби на пательні лежать ніби
коханці на розпеченому серпневому ліжку
і юрій андрухович якого тут всі знають в обличчя
переглядає вчорашні газети і

                       підкреслює маркером свої прізвища
                       підкреслює думки що йому сподобались
                       підкреслює імена померлих друзів
                       підкреслює цікаві радіопередачі на наступний тиждень

зграя слів і натовп перехожих
таке дахау лишається від цілого покоління

і вже виходячи на сніданок
пізніше
помічає ніби між іншим:
тепле повітря
сухе повітря
шкода лишень що немає птахів
утім їх ніколи і не було
в цьому бараці
НА СОВЕТСКОМ ГЕКЗАМЕТРЕ

< I >
На советском гекзаметре долго ли сказку сказать
в дидактическом роде, с подёнщиной и вкусовщиной,
половиной щеки обратясь к поцелую и вспять,
закадычным врагам улыбнувшись другой половиной?

< II >
Вспомни всё, чем тверды пятистопные волны стиха,
вспомни всех, кем разбито правдивое зеркальце речи,
и вздохни напрямик, что вербальный характер греха – 
это только предлог, а не повод для будущей встречи.

< III >
Лишь со скоростью тьмы говоря из глагольных сетей,
мировое орфейство молчит, умножая трактаты
с апологией праздных трудов и досужих затей – 
неизбежное благо, которым больны меценаты.

< IV >
Потеряй на прощанье оправданный целью блокнот!
Всё же лучше Олимп вместо медных долгов поневоле,
всё же – выше квартиры не снимешь, хоть климат не тот,
хоть соседи сидят на амброзии и валидоле.

< V >
Хоть подсмотришь в окно: по регламенту будет весна,
будет слабая ночь, выдыхаясь, редеть аккуратно…
Ты увидишь одну из богинь – покачнётся Луна,
отразится в кошачьем зрачке и вернётся обратно.
* * *
                                                                       Я.Л.Л.

                                            «Сильные идут дальше»
                                                                          В.Ш.

Научные карлики Карик и Валя
учили меня ночевать на вокзале,
    на бреющем писять под мышкой пчелы
по жвалам фашиста. Они кайфовали.
Они рисковали, а их не позвали
      баллистикой солнца рулить со шкалы.

С космическим пультом – мечта планериста –
такая эклиптика вам фраерится,
    что впору пищать в предрассветную тишь...
Немотствуя взрывами в мокрых забоях,
однажды от счастья, как рыба, завоешь
     и если не выстрелишь, то улетишь.

Кровавая кнопка плюёт катапультой.
И ты приземляешься, тёплая пулька,
    за собственным сердцем – на перьях души.
Но – но пасаран, то есть: нет суицидам!
От правильных карликов прёт стрептоцидом,
      а вы – глупыши...

Сегодня грамматика, тётушка Валя.
Готова к союзу твоя наковальня,
    его молоточек готов к падежу.
Для третьего глаза, для среднего уха
нет высшего пира! И только проруха
      свернётся на сердце подобно ужу.

Где ж верный товарищ, крылами махая?
Вины ты не помнишь, но веришь: плохая,
    плечом раздвигая застывшую жуть. 
Ты спросишь, но шепчут: "Какая тупайя..."
А в тропиках Carica значит "папайя" –
     расширить ли поиски? или уснуть?

Но были ведь схватки почти боевые,
почти родовые! И помнит мессия,
   как нас замесили. И я берегу
штрафной мемуар, – раз забыл летописец
про смертное право с налёту пописять
      на бошку врагу.

Так делали зайчики, честный и храбрый,
но были раздавлены абракадаброй
    со жвалами спереди и на хвосте.
И оптовым доводом в творческих спорах
Иван Гермогенович выдумал порох
      в святой простоте.

Их грела под  аркой мечта эскаписта –
грин-кард и Литкарта, лэп-топ и прописка,
    и дань уваженья от вещих коллег...
Они попросили. Но их попросили.
Пощады не будет... Но помнит Россия
      на библиотеки их буйный набег! 

Они набежали, а их обижали.
Мечтали пажами, а стали – бомжами
    лаваш горизонта клевать за окном.
Захлопни фрамугу, я еду на лифте.
За стареньких карликов выпьем наливки
      из медных пистонов. Со старым сурком.
* * *

Ну, допустим, не все. Но забыты.
Марсельезы мои, нереиды...
Я для них отсидел за столом
день победы, беды и обиды,
вроде сада серьёзен челом.

Дескать, что за четверг получился,
дымным деревом кверху спустился?
На четырнадцать детских шагов
что за ангел вздремнуть отлучился
со своих трудовых облаков?

Спим, ценитель и клумбы, и грядки.
А Ветровна, а птичка-тетрадка
мимолётом звучит по пути...
Это русская наша разгадка
Эфиопии нашей в груди.

Безусловно товарищ, певица,
Вы достойны сюда удивиться,
замещая журнальный улов
простака вне разряда столицы,
но в ряду просвещённых углов.

За недальнего света наградой
я поближе уйду, если надо
областные смотреть вечера:
ненаглядный пример листопада
был такой красовицкий вчера!

Здравствуй, тайная верность кому-то,
и молчания, здравствуй, минута.
До свиданья, мой голос любой, –в жадном горле застряла монета,
марсельеза, любовь, не любовь.
ОН НЕ СКАЗАЛ, ЧТО ЭТО ВАЛЕНТИН

Вручи мне, птица, зрения росток
Подай мне, рыба, голоса глоток

Он не сказал, что это Валентин
когда рука еврейкою лежала
и сквозь неё я видел как дрожала
стеклянная река среди маслин
Ходили тени хлеба и вина
а он смотрел несветлыми глазами
как зыбкая, прозрачная жена
казалась человеком – рядом с намиБлажен, кто перед тем как воскресить
перекрестил чуть тёплую камену
которая готовая на смену
прийти душе и тело шевелить
Красив, кто каждым словом зачерпнул
из Иордана ночи и молчанья
кто сам в себе, как в дереве, уснул
чтоб слышать плеск, и свист, и щебетанье
Он помнит птиц, не сеет и не жнёт
он знает рыб, и трудной речи просит
и ласточка ему чебрец несёт
и окунь – полглотка воды приносит
ОРФОГРАФИЧЕСКИЙ МИНИМУМ

Ивану Ахметьеву 

Акация, хочу писать окацыя,
но не уверен, что возьмут
ломать слова, когда канонизация
литературы, где людей живут.

Не пушечный, хочу найти подушечный –
мне сильно видно на глазах:
успенский мышечный и ожегов макушечный
в отрывках, сносках, черепках...

Под лестницей-кириллицей скрипящею
перилицей могу уметь,
пока ходящею, шипящею, свистящею
я отвечает мне, что он ему ответь.
* * *

От русского русское слышать приятно.
Оно и понятно, хотя непонятно.
Но ладно, душа, расскажи как хотела,
чтоб тело души наизусть уцелело.

Душа-то хотела, да ей непривычно,
не страшно нельзя, но почти необычно
услышать одно, а расскажешь – другое,
не слишком совсем, но слегка неродное.

Меняется делаться главное что-то,
не просто всё это, а то-то и то-то,
и я понимаю, что я понимаю
не то, что понятно, а что понимаю.

Какая, соратники, хилая почва,из шахт мусикийских неточная почта!
Какие, болельщики, наши нагрузки,
нам речью прочесть не бывает по-русски!

Вотще мы хлебали кощеево семя,
нам сдвинут живот и отвинчено темя.
В расстрелянной чаще, в намыленной роще
не нужно почаще, не можно попроще.

Я вышел в большое и в тихую рыбу,
в почётного пробу, в печатного глыбу,
но нет мне учёбы и нет мне совета –
за что из меня получается это.

Я русскую руку рукой пожимаю
и душу сказать по руке отпускаю,
по поводу смысла, по памяти слова...
Но знаю – надолго не будет такого.
ПАЛИМПСЕСТ

Ритм, адресованный одному
духу (храпящему хомяку,
лапу сосущему, как саму
мёдом вымазанную строку), –
ритм, всю фонетику охватив,
над ластоногими взмыл, взметён
в небо, чей шиворот похотлив,
хотя досконально закрепощён.

Ждать. На четверть – плохих сурков,
до половины – красных лисиц;
возжаждавший не разрывать оков,
набинтованных на шмелиный шприц,
он тихо падает наизусть,
покуда, завёрнутый в обиход,
ты как на гуще гадаешь: пусть
летит, посмотрим, кто снимет влёт.
ПЕРИПЛ

 «И повелел затопить
утром трёхпарусный, подле
южного Африки мыса,
полный предателей чёлн...»
(Ганнона, царя карфагенян, перипл
навигации вкруг африканских земель)

Покуда полощет бизань ветерок,
Синдбад будет суммой письма между строк.
Он метит в гарем в предвкушении визы;
но Муза – одна, и поэтому впрок
придворным поэтам большие круизы.

Так, будучи юнгой, Хайям бы узнал,
что песня сирены – морская зурна,
а кок – это джинн судового питанья.
И что рубайят, не спросив капитана,
нельзя заносить в корабельный журнал.

Такое-то, столько часов пополудни.
И век не заменишь на вечность. А жаль;
безвременье штиля склоняет пищаль
сменить на бенгальскую точку полундры
прохладную и безмятежную даль.

Но сколь ни существенны эти слова,
божественно слышать их голую кальку
на том волапюке, где было сперва:
За окнами давка, толпится листва.
И всё это больше не нужно, поскольку

иван войсковой по-гасконски – жандарм.
А вам не к плечу бронебойная швабра
и солнце в петлице: Пропал смертью храбрых.
Свече, поделённой на вес канделябра,
равняются сумерки отчих казарм.

На траверзе справа – мыс Доброй Надежды.
В трубу исчислимы песок и невежды.
Но только смежишь воспалённые вежды –
берёзки, коровка, бревенчатый дом
и старый колодязь с кривым журавлём.

Хорошие мысли! Снесёт на ветру их.
А вскоре атлантика тоже вдали
останется пеной в кильватерных струях.
Мы крепкие духом! Понеже смогли
дохлюпать до Огненной этой Земли.

Последним усилием воображень–
я вижу сибирь на студенческом снимке.
А кто там шабашит на нашей заимке?
Чалдон Гершмановских, косая сажень,
лопаткою мамонта полет женьшень.

Юдоль юдофоба горька и светла.
Но мне тяжело пресноводное знамя.
Пацифика всё же. Поднять вымпела!
Трёхмачтовый бриг – как бы двор с простынями –
достойный предатель эмпирии зла.
ПЕРЕВАГИ ОКУПАЦІЙНОГО РЕЖИМУ

1

В один із днів повернеться весна.
З південних регіонів батьківщини
потягнуться птахи і голосна
свистулька вітчизяної пташини
озвучить ферми і фабричні стіни,
і грубий крій солдацького сукна,
і ще багато всякого гівна.

2

Але печаль сідає на поля.
Нужда голімі розправляє крила,
докіль поет тривожно промовля:
я є народ, якого правди сила;
цю жінку я люблю, вона просила.

3

Сумна країна у години скрут.
Блукає міщанин поміж споруд,
з усталеним природнім артистизмом
говорить, і його словесний труд
повніє нездоровим еротизмом
і побутовим антисемітизмом.

4

Сколовши босі ноги об стерню,
старенький Перебендя коло тину
ячить собі, що, скурвившись на пню,
лукаві діти в цю лиху годину
забули встид, просрали Україну,
забили на духовність і борню,
і взагалі творять якусь фігню.

5

Бідує місто. Кинувши фрезу,
робітники на заводському ганку
лаштують косяки, бузять бузу,
розводять спирт, заводять варшав‘янку
і, втерши соплі та скупу сльозу,
майовку перетворюють на п‘янку.

6

Село мине спокуту цю тяжку.
Село – це корінь нації, це води,
що рушать берег. Молодь на лужку,
довірившись сільському ватажку,
заводить, навернувшись до природи,
народні сороміцькі хороводи.

7

Тому життя ніколи не втрача
своїх прозорих гомінких проекцій.
Стрімкий юнак, легке дитя ерекцій,
бере за руку втомлене дівча,
і вже вони - аж дня не вистача –
займаються конспектуванням лекцій,
зневаживши вимоги контрацепцій.

8

І лиш зоря над містом пролягла,
юнак змахне краплини із чола
і молодечо усмішкою блисне.
Бо попри те, дала чи не дала,
у щастя людського два рівних є крила:
троянди й виноград – красиве і корисне.
ПИСЬМО

…ни зрением тебя ни увидать,
ни бессловесной музыкой потрогать,
 где в золотых, как счастие, волнах
есть что-то христианское, пустое…

Привет из Крыма! Я уже бессмертен.
Сейчас – не так, а по ночам почти
уверен в этом. Странные заботы
меня одолевают. Как-то всё
неправильно. Непрочно.
                                                 Сокрушаясь,
я вышел с папироской на балкон.
Над кровлями курортной Фиваиды
воинственные крались облака,
готовые пленить нефелибата.
Безумный Понт витийствовал. И здесь
риторика! Переизбыток Понта.
Переизбыток писем на воде.
Тебя им не достигнуть: расстоянье
обкрадывает даже сны…
                                            Не спать,
но пить. С другой и за тебя. Так долго,
чтоб постарело сердце. Чтоб всерьёз
полакомить голодную Эрато
смятеньем, страхом, жалостью, виной,
как будто что-то кончилось… 
                                                     Как будто
прощальный факел слишком начадил.
Как будто плоть достойна певчей книги.
Как будто стыдно обронить слезу,
бежав из-под бульварного ареста
туда, где благородная листва
не трижды облетает в эту осень,
где, верю, город лучший и чужой,
где, если замерзаешь, дорогая,–
в парадных стой, где воздух воспалён,

чуть греет ключ – и светятся ступени.
ПЛАСТУНКА N

Так відступало твоє дитинство –
ставився голос, губились друзі,
високо в небі міцно і стисло
висло життя, мов сережка у вусі.

Так ми жили – голосні й недолугі,
вплетені в часу стрічку трофейну,
блудні поборники буґі-вуґі,
скурвлені діти міцного портвейну.

Ти одягала військові боти,
бігла до школи – пенал, олівчик.
Все ще попереду – перші аборти,
татові джинси, мамин ліфчик.

Ще підіймало звивисту хвилю.
Срібна розгромлена клавіатура
ще формувала основи стилю –
так починалася контркультура.

З теплими гільзами “Біломору”,
з ковдрами битих студентських акцій
так наполегливо рвався угору
змучений блюз твоїх менструацій.

Що нас єднало? Загоєні сварки
падали в ніч, як у воду весла.
Ми відкривались, творили шпарки.
Теплі вітри мимоволі занесли

смуток у душі, мов мед у соти.
Як ми трималися, Бога ради! –
попри усі божевільні гризоти,
попри задрочки радянської влади.

Цим і завершилось. Тлінь мажорна,
стишена хвиля, сутінь озерна.
Схиблений час розтинає, мов жорна,
спільного досвіду темні зерна.

Тільки я знаю – між гострого віття,
в перенасиченій біосфері
так лише варто вживати повітря,
так лише слід прочиняти двері.

Липне до уст почуття морфеми –
альтернативна прозора вода ця.
Те, що було, не розіб‘єш на теми.
Так ми кохали. І нам – воздасться.
ПОЛЬСЬКИЙ РОК

Засинаючи, вона пригадала ріку -
десь в улоговинах сну, де вона забувала його обличчя,
охолоджене річище світилось з середини бронзою,
                                                            хоч сніг засипав течію;
потому з туману виповзали старі повоєнні локомотиви
і виходили робітники в синіх джинсових комбінезонах.

Ми опинились по різні боки зими,
і дикторський голос, пійманий у випадковому таксі,
ще нагадає тобі
вісімдесяті роки і радіо,
наповнене польським роком;
рок-н-рол, який слухали механіки в залізничних депо,
рок-н-рол, який перелітав через Карпати,
просочуючись крізь повітря де-небудь на Рава-Руській;
наша країна не настільки велика, щоби в ній 
                                                                    розминутись,
наше повітря не таке безкінечне,
щоби слухати різну музику.

Я думаю, що якби існував прямий зв'язок із Богом,
він би здійснювався саме за допомогою 
                                             цих теплих коричневих конвертів
з платівками польського року,
з тонкими подряпинами від божих нігтів 
на чорних полях;
можеш побачити його вінілову шкіру,
можеш відчути його полуничну кров,
змиваючи пил і
протираючи доріжки
губкою з оцтом.

Сполохані вітром птахи,
заспокоївшись, займають свої місця
в проміжках поміж ударами її серця,
не знаючи, що вона бачить у своєму сні,
про кого вона забуває посеред сухого річища;
весь її життєвий вантаж – родимки на шкірі і
проїзні талони в кишенях куртки;
ось зима перекотиться з сопки на сопку 
і прийде гаряча пора,
коли із землі повиростає стільки різних речей,
аж повітря змушене буде піднятися трохи вище,
щоби не зачіпати ці довгі високі стебла,
що ростуть нізвідки і тягнуться в нікуди
якраз під її вікном.
ПОСВЯЩАЕТСЯ: БОРИСУ ПОПЛАВСКОМУ

Всё, что Орфей пел в аду,
было издано в раю
под грифом "Для служебного пользования".

I

Говорят у реки, убежавшие из дому, дети:
– Мы нашли человека, нам больше не страшен Христос!
Лучше будем плясать на простом азиатском рассвете,
чем в Европе вечерней готовиться к боли до слёз.

Из Италии пишут: – Мы только осколки Адама,
любим видеть картины, красивое в книгах читать,
на бессонницу рая мы спящих друзей не меняем –
искалеченных статуй у нас никому не отнять!

 – Умер, умер язык, – чёрный Пушкин смеётся лукаво, –
силы русских теней ни за что не вернутся в слова:
покажи им ЯЗЫК! – и пойдёт сладковатая слава
от иглы в голове, если это вообще – голова.

II

Я живу золотую Европу –
                    города в элизийском дыму,
но заглядывать Шпенглеру в жопу
                    посоветую я никому.
Потому: что мы прежние люди,
                    держим камни в родном языке,
а короткая память о чуде
                    не дороже синицы в руке.

Спящий Ницше читает каноны
                    над впадающей в Лету рекой
и светлей, чем глаза на иконе,
                    Божьих сумерек летний покой.
Но пока виноградного цвета
                    Дионис не измерил зрачком,
говорим, говоря до рассвета
                    о невидимом доме своём.

Я люблю как зовёт себя птица
                    на краю оглушительной тьмы,
и домой не берусь торопиться
                    из моей мягкокрылой тюрьмы.
Потому что: мы бывшие люди,
                    прячем камни в ещё языке
и недобрая память о чуде
                    нам дороже, чем ангел в руке!
ПОСВЯЩЕНИЕ

Прелестна женщина. Их две;
а в графском парке филомела
в такой возвышенной листве
звучит, что в этом всё и дело.

Спи, спи, художник. Эпиктет
учил не корчиться от смеха
и боли. К Богу не хотеть
вотще, и умереть, как эхо.

И я вскричал тогда: прости,
но чем же так тошна свобода
в реестр отстёгнутый войти
и Господа, и Гесиода?

Молчал мыслитель. Ученик
к святому бледными в печали
челу остывшему приник
устами, и друзья молчали.

Но я неистовствовал: – Где
границ познанья страшный сокол,
чтоб рыбам мыслился в воде,
как дух аквариумных стёкол?!

Рассказ философа был тих,
но был всё тот же: спать, художник.
Сложить вибрирующий стих
в себя, как перочинный ножик –

барокко выспренняя речь
скупую не оставит шанса
навеки готику рассечь
на нищенство и ницшеанство.

О, завтра в кайф тебе слабать
псалом, и горшую рениксу,
дерзай! Но в вечный наш шаббат
душа обязана лениться.

Так сада сладостен шатёр,
зачем же в холод этот ранний
тебя выносит на простор
тираннозавр твоих желаний?

И если ржава неба жесть
и легион бескрылым имя,
успел зачем ты пересесть
на зверя с перьями гнедыми?

Теперь лететь что было сил
назад, но сточенной подковой
зачем при жизни попросил
разрезать сад средневековый?

Ведь по ножу ты не пройдёшь
в рассвет, по направленью к дому;
но соловьиным эхом дрожь
бежит по лезвию любому.
ПОСЛАНИЯ ПРЕКРАСНОЙ С.

Подруга древняя за Бога виновата –
сгорела родина в крови...
Ты любишь родину? Вот так и я когда-то
любил предмет любви.

1.

подражая ястребу щуришь глаз
пару ласточек замечая в круге
я любил кого-то возможно Вас
дело давнее не вернуть подруги

разрастался хвощ и зудел комар
невозможно понять ни игры ни масти
ни фальшивой каторги юных пар
ни советских снов ни летейской власти

а в москве беззвучно метёт снежок
вавилонит разум бутыль пустая
близорукий щурится Ваш зрачок
близорукий свет горит не сгорая

2.

барабанный бой меня пощадил
никакая страсть меня не сожгла
мир лечил сетями а не ловил
не закончил спирт не взяла игла

чтоб за ревность Божью за верный кров
неизвестно с кем я крутил стакан
чтобы вирши мои на правах кротов
под землёй ползли до известных стран

и когда я сам под зелёный холм
вслед за ними кану в кротовый лаз
оплачу я место где Вас нашёл
и оплачу время где встретил Вас

3.

в ближней точке местности та же даль
и намёк на ангела или чёрта
а в ялте белый цветёт миндаль
и буксир кричит выходя из порта

магомет ходячей лишён горы
мерит на глазок крутизну эпохи
а в москве хватает своей муры
не дороже слава не крепче кофе

то ли спать пойти то ли так сидеть
вырывая строчки поодиночке
из той точки пространства куда глядеть
может только женщина в этой точке

4.

я приехал в ялту и пил вино
и нашёл тот двор где цветёт миндаль
на дворе трава на траве бревно
под ногами небо а в небе сталь

я был счастлив как некогда и всегда
не томили меня ни amor ни mort
и кривую пасть не рвала узда
и буксир кричал покидая порт

близорукий взгляд вездесущ во сне
но нельзя спасенье менять на глаз
если ж Вы не вспомните обо мне
обещаю сделать это за Вас
ПОЭТ

...а мы ведь, как стих, постарение знали
дождеющих сумерек, жёлтой зари,
мы, сколько могли, от больного скрывали,
что птица – рояля внутри.

На чёрную музыку вышлем дозором
строфу из дождя и травы,
держа говорить драгоценным укором
большое лицо головы.

Запомним деревья и двинем их следом –
пусть светом накатится гром
на страшное место за домом и садом,
как мог бы поэт о другом:

«Из горницы в сени свеча отступает,
сверкает на маковке крест,
и форму, как рифму, себе подбирает
души золотой манифест».

Я взять приготовить куплет Пастернака;
болтать его этак и так
пытался уметь, но семантику знака
мне нет, не раскрыл Пастернак.

Товарищ писатель – сердец воспитатель.
Не надо его объяснить.
Я песенный стану ему подражатель,
а он мне прочтёт, так и быть:
«Из комнаты в душу свеча переходит,
душа растворяет свечу,
но ряд операций в пути происходит,
с которыми лучше к врачу.
Бормочутся дрожжи, и брыжи, и фижмы,
случаются тремор и тик...
Я вынесу всё! Я поэзию выжму.
Я спрыгну сейчас, проводник,

под сильную землю за домом и садом,
под книгу, забытую в срок,
с лиловой грозой, с пионерским отрядом,
с моим языком поперёк».
ПРОДАВЕЦЬ ПОТРИМАНИХ АВТОМОБІЛІВ

В 80-му, коли помер Тіто,
високо в салатовому небі Європи
на мить зупинились маховики, котрі прогрівали
руду і срібло в копальнях біля наших кордонів.
Великий час, пора, що народжувала героїв;
блукаючи тепер чужою країною,
зупинись біля баскетбольного майданчика,
подивись як підлітки протинають залізними
прутами небо, щоби воно
скоріше рухалось.

                       Програна нами одного разу боротьба
                       нікому ні про що не говорить;
                       в ірландських барах чоловічі руки
                       торкаються клавіш,
                       співаючи гімни легкій безпритульності.

                       Кожна клавіша -
                       інакший звук,
                       натруджені пальці настроюють інструмент,
                       щоби щось додати іще
                       про нашу любов
                       і муку.

Час, коли на задимлених кухнях закипає жир
і кухарі рубають ножами покірну зелень,
час, коли в темряві дворів зникають жіночі сукні,
що мають колір сердець і татарського соусу;
Господь дав нам наші кордони,
нашу злість і відвагу, наш кокаїн,
я і тепер хвилююсь кожного разу,
приходячи до причастя чи переводячи
бабки з одного банку 
в інший.

                       Тому дограй до кінця веселу мелодію
                       про те, як одного разу
                       ми зустрілись під зоряним небом
                       і відтоді з тривогою спостерігаємо
                       як в нашому небі лишається
                       все менше і менше
                       зірок.
ПРОДАЖНІ ПОЕТИ 60-Х

Продажні поети 60-х мали б тішитись,
що все закінчилось так успішно;
адже скільки було небезпек,
а бач – вижили, повернули кредити,
хіба що бойові рани 
нитимуть під час циклонів,
ніби під час місячних.

Продажні поети 60-х возять за собою 
великі валізи із жовтої штучної шкіри;
зупиняючись в готелях,
вони притримують слухавку плечем, наче скрипку,
а на їхніх валізах рясніють рекламні наклейки.
В'єтконг, дівчинко, це і є наше колективне підсвідоме.
Що тобі до мене? – легко викинеш м'яту візитку.
Однією візою в паспорті більше,
однією менше.

Коли-небудь на засніженому летовищі
комусь із них пригадаються всі їхні лекції,
берлінське радіо і мости через Віслу.
"Добре, – подумає він – добре,
то були незлі часи – наші продажні 60-ті,
дарма що в голові по тому 
суцільна педерастія і соціал-демократія.
Нас вела за собою любов,
любов виривала нам наші гланди,
як виривають слухавки з вуличних телефонів.
Поезія пишеться горлом,
але це горло безнадійно застуджене".

За всіма законами літератури,
за всіма умовами підписаних ними контрактів
вони справді боролись за свободу,
а свобода, як відомо, вимагає, 
щоби за неї час від часу боролись -
в окопах, лісах
і на сторінках незалежної преси.

Говорячи тут про поезію,
пом'янімо всіх тих, хто залишився
на вуличках і пляжах старих-добрих 60-х,
всіх тих, хто не пройшов до кінця курс реабілітації
і над ким дотепер пропливають хмари,
що своєю структурою нагадують американські верлібри;
пом'янімо їх, оскільки те, що ви називаєте часом,
нагадує звичайну бойню,
де кишки випускаються просто тому,
що це має робитись саме тут;
і виживають після цього 
хіба що продажні поети,
з легенями – розірваними
від любові.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРАЗДНИКА В ЧЁРНОМ СТЕКЛЕ

1.	Продолжение праздника в чёрном стекле,
разлинованный вдаль канцелярский товар –  
вот и всё, что служило тебе на земле:
утешение царское, искренний дар.

2.	Ты учился его предавать наугад,
отступая на кухню в потёмках чужих,
где хорошие люди, как Парки, не спят,
портвешком пробавляясь… Я сам из таких.

3.	Я и сам выпиваю и сызнова пью,
виноватую песню тяну за столом,
как, ревнуя ревнивую душу свою,
путешествовал Лот из Содома в Содом.

4.	Холодок равноправия Божьих вещей
согревает того, кто напрасно поёт:
это значит – мы братья по речи своей!
это значит – словарь в наших венах течёт!

5.	А кто умер от жажды, тому невдомёк,
что любая посуда была глубока,
чтоб случайного праздника сделать глоток…
Для случайного праздника хватит глотка.
ПРОЩАННЯ СЛОВ‘ЯНКИ

Скільки доводилось бачити даунів,
але таких навіть я не бачив – 
один у футболці Звоніміра Бобана,
інший – у футболці Бобана Марковіча,
така собі збірна Югославії з клоунади.

Ага, і ось вони сідають до вагону і відразу 
дістають карти і починають грати на гроші.
А грошей ні в того ні в іншого немає. 
Але чорта з два, – думає Звонімір Бобан, – зараз 
я роздягну цього клоуна, – думає він 
про Бобана Марковіча, – зараз 
я виб’ю 
з нього 
все гівно.

І Звонімір Бобан говорить Бобану Марковічу, – братіку,
братішка, нам головне, аби нас не зсадили до Відня, бо вже у Відні
все буде до наших послуг, і шенген упаде нам до рук,
мов перестигла груша. Проститутки, братіку, витиратимуть
нам кросівки
своїми косами,
ми в’їдемо з боку Братислави, на віслюках,
як два Ісуса,
ти і я, братіку, 
ти і я.

Ага, – відповідає Звоніміру Бобану Бобан 
Марковіч, – аякже: як два Ісуса,
виб’ємо з цього міста все гівно, перехопимо в цих йобаних 
українців ринок крадених мобільних телефонів.
Ти лише уяви, братішка, скільки у
світі загадок і таємниць, скільки борделів
і крадених телефонів:
нам життя не стане, аби об’їхати наші угіддя
на віслюках.

А той йому і відповідає: стане, братіку, стане,
життя розтягується, мов баян, я буду
тягнути його в один бік,
а ти – в інший.

І ось вони їдуть, закинувши
нагору чорну валізу,
в якій лежить, складена вдвоє, їхня
велика слов’янська ідея,
і ця їхня велика слов’янська ідея –
акробатка з женевського цирку,
дівчинка, яку вони склали вдвоє і запакували до валізи,
час від часу
витягуючи її назовні 
й ділячись із нею хлібом і ракією.

Головне – довезти слов’янську ідею до Відня, 
в’їхати в місто 
на чолі автоколони прочан.
У світі стільки незайманих душ,
стільки нескорених протестантів
і некрадених мобільних телефонів,
що лише встигай розтягувати
це життя.

Ну що, далі вони починають співати,
зрозуміло – балканські пісні,
такі безкінечні, що їх навіть своїми словами не перекажеш,
але приблизно таке:

Коли сонце стає над Балканами
і першим своїм промінням торкається хвиль Дунаю,
вони – хвилі Дунаю – починають підсвічуватись,
ніби на дні лежать золоті червінці,
і тоді хоробрі солдати сербської гвардії
стрибають у Дунай, разом зі своїми рушницями,
аби дістати золоті червінці для дівчат
з портових кварталів;
так вони й тонуть – разом зі своїми рушницями,
і хвилі Дунаю волочуть їх піщаним
дном у напрямку моря,
і від їхніх темних-темних мундирів
море називається Чорним.
СЕРБО-ХОРВАТСЬКА

Юна сербка переходить вулицю,
і оминаючи осінній базар з розвішаним крамом,
помічає, що цієї осені багато золота в хустках і городині -
он його скільки в теплій цибулі;
багато світла в ресторанах,
де на стінах висять
портрети цісаря.

Тепло цієї осені воно торкається і тебе,
і ця юна жінка щось шукає в своєму наплічнику,
викладає на стіл то слухавку то олівці;
буде тобі зима, 
будуть тобі сновидіння,
але небо щоосені важчає
і хитрий диявол
хапає собі грішників,
мов жирні фініки
з кольорових упаковок.

Терпкі слов'янські синтагми;
вона розповідає, як купувала конверти в тютюновій лавці,
як зайшла до підземки
і голуби, злітаючи, бились об неї, наче об дощ;
за її розповіддю ніхто не зауважує, як заходить сонце,
зауважують тільки, що її вилиці 
дещо темнішають.

Спробуй зараз пояснити їй,
що ці осінні годинники,
якщо їх вчасно не зібрати,
просто перестигають і бризкають 
на одяг і на долоні соком,
на який потім злітаються оси
і пробивають жалами твою шкіру
аж до самого серця. 
СООБЩЕНИЕ

1.
                                            Илье Кукулину

Уже за почерком не видно, кто из нас,
ещё которому не надо о котором,
как вдруг по скатерти копытами пегас
в гостях набросится за этим разговором.
Тогда раскольником старуха топоров
похожа Лотмана в Саранске на немного –
места помечены обмылком диалога:
саднит орудие в усах профессоров.

Объявит радио перегоревший луч.
В сортирах камерных исполнится музыка.
С размаху попою глотнём Кастальский ключ.
Чтоб горлом выпала червивая гадюка.
Горазд зашкаливать центонный громобой.Держать просодией леса, поля и реки.Печёнка звякает в народном человеке.
Чревата Родина акустикой такой.

До боли вкалывать машинке языка!
Сквозь треск поэтики, в числе коммуникаций
закурит «ЛЕРМОНТОВ» цыплёнка табака,примерит лебедя накаркавший «ГОРАЦИЙ».
Но понадеемся, кто это произнёс,
что речь сработает, а сколько раз – не важно.
Молчать отважимся мажорно и протяжно
до ранних прописей, до азбуки всерьёз.

2.

Я как-то помнится, что «А» хотел сказать,
подвигав памятник защёчный! и чудесный,
где речь кончается то дёргать, то качать,
то: в столбик синтаксис нарезать интересный.
Богат, коллоквиум, промежностью, подчас,
слегка, эротики, допустим, структуральной,
из-под, весёлые, мы, вылезли, печально,
и, ну, затрагивать, культурных, васисдас!

Нам им чтоб хочется жилось наискосок –
кривило зеркало и кофе мимо чашки,
всё переставлено – попробуй, потомóк? –
там ударение, где вукбы на мубажке.
До референции, до кладчика всерьёзмолчать заслушаем негромко и нарочно,
что слово сделано, а кем из нас – конечно!
такпо при ветствуем к тоэто про изнёс:

«Чшу Шлуя вем удне, ехайскиа можи,
коде прываше вы? кугде бы на Аране,
не гурувех целай бужасшваннея пане,
кек жолевриный крин в чожиа лобажи.
Чшу нед Эрредую кугде-ту пуднярся?
Сай дринный вывудук, сай пуазд жолевриный!
Я списук кулебрай плучар ду саладины –
бассуннаце, Гумал, шогиа пелося».
СТАНСИ ДЛЯ НІМЕЦЬКО-ФАШИСТСЬКИХ ЗАГАРБНИКІВ

а.

Лілі Марлен, ти не росла у совку,
ти взагалі не знаєш, що це таке – совок,
але батальйони тягнули цю пісню ламку,
ховаючи в ранцях на застібці і на замку
між порнографічних листівок трепетний мамин рядок.

б.

Війна почалася у червні, а вже восени,
з пантами прогоцавши літню кампанію, в ніч
відходили “наші”, як ніжно себе вони
самі й називали, і, мабуть, немає вини
в такій безпідставній любові до малознайомих облич.

в.

Така вже була умова, що їх вела уперед,
така пролетарська сансара, такий православний чин,
щоб кожен в своїй ойкумені сягнувши зірок і планет,
знайшовши предмет любові, любив собі цей предмет,
окрім, звичайно, дебілів і одиноких мужчин.

г.

Але ви врешті з‘явились – діти германських лісів,
непосидючі шибайголови рейнських трудящих долин,
і всі міщани раділи появі цих голосів,
за винятком агітатора, котрий вже мирно висів,
і був один, хто не тішився, був взагалі один.

ґ

Наївна й смішна веремія, як в жодному з інших міст.
Ось ветхий петлюрівець чистить свій слуховий апарат,
ось збуджені комсомолки до співу виказують хист,
і з братськими хлібом-сіллю ставши на повен зріст,
з бантами на вишиванці виходить коляборант.

д.

Ви дбали про місто, листівками всіявши брук,
і хай мародеру дрижав його згорблений карк;
відкрили “Просвіту”, зчиняючи гамір і грюк,
зібрали до зоопарку вцілілих радянських тварюк,
хоч на фіг кому потрібен він був – цей ваш зоопарк.

е.

Ті піонери-юннати, які вам писали вірша,
та вчителька мови, котра пускала вас на постій,-
вони ще сплатять офіру за всіх, хто від них вируша,
ось вона, діти, слов‘янська психоделічна душа –
знаєш, який буде вжинок, але таки спробуй, посій.

є.

Скажіть запальному хлопчині, який промерзав до тла
в зимовій редакції, вірячи, що це іще не кінець,
коли ви йшли з цього міста, з його води і тепла,
скажіть, чи крапля сумління хоч раз по тім затекла
до ваших холодних німецько-фашистських сердець?

ж.

І навіть можна не знати природи якихось речей,
але, якщо вже відверто, без соплів і без образ –
попри усю непруху, попри тугу, ачей,
невже ви самі не бачили, невже не мали очей,
що райх ваш – фата моргана, і фюрер ваш – підарас…

з.

Адже біль цього міста вже не звести до ладу,
не стишити цю образу до всіх, хто його здавав,
тому і я краще здохну, чи просто так упаду
на площу його свободи – виснажену і руду,
аніж відійду від коріння його наркотичних трав.

и.

Лише нерухоме небо, небо собі згори
лінзами Богородиці зазира до осель…
гріються шоколадки у руках дітвори,
пахне драпом в учительській, дощ заливає двори,
гелікоптер пролітає, мов мандрівний журавель.
СТАНСЫ

Е. Л.

Что за крошево песенки, нотной соли,
мусикийского полога колыханье?..
Ударенье сделай на первой доле,
и больное горло стеснит рыданье.

Как полки сдавались земные звуки –
где твоя победа, дифтонг-заика?
Выйдет из окопа, поднимет руки,
и возьмёт в полон его Эвридика.

Переспелым громом щекочет память,
синей книгой или щенячьей славой…
Здесь бы и остаться, да как заставить
виршеплёта нежной дышать отравой?

Расслоенье сердца – вот закавыка
и причина тварного прозябанья:
бремя вещих снов твоих, Эвридика,
пепел зряшного света – тире – мерцанья.

То-то глаз цепляется за пространство
и глотает наживку в виде короткой
юбки! Трудно знать ему постоянство
тех, кто лёгкой походкой спешит за водкой.

…Удаляйся, дева, козьей тропою,
коль свирель не держит тебя, подруга,
 эхо взгляда чувствуя за спиною
и внимая песням иного круга.
СТАРШИЙ

Ни маститые перси программных мадонн,
ни вставные сосцы общепита:
это я – вспоминаю, по грудь заземлён
в смысловые пласты неолита.

Опоздавший к лактации гложет кирзу
безымянных вымён кайнозоя,
преклоняя колонны, лакает внизу
аммиак пополам со слезою.

Ни читать перед сном, ни весёлой покой
представлять, ни взорвать кафетерий.
Но взамен надпространство таранить башкой –
это честь нам с тобой, динотерий.

Провокатор гордыни над клумбами пальм,
протруби о грядущем молчанье.
Если есть немота, то она – синклиналь
над листвой и степными плечами.

Янтарю подотчётен потерянный рай.
Не всесильны ни Шива, ни Кришна.
Мой Ганеша торжественный, не вымирай,
без тебя низкоросло и страшно.

То ли оптовый сгусток сухой темноты,
то ли дротик лежит в изголовьи,
вместо арочной кости в зубные мосты
упираются шурфы кротовьи.

Неповадно, бессмертие тленом поправ,
горевать о бездомном скелете.
То ли луч фонаря, то ли век-волкодав
шарит падалью тысячелетий:

жив, курилка! в дымящей цепи островов,
сквозь тюрьму тектонических сдвигов
прорубаешься, бивнем кору пропоров
и клокочущей магмой запрыгав...
СТИХИ А.К.

1.
(Я повторю: «любовь, как рыба молодая»,
но что напишет мне тетрадь твоя пустая
и водянистая, где есть на самом дне
осадок чёрного рыбачьего упрёка?..
Что сердце сердце ест, как соль, Москва далёко,
а в Симферополе – ни плюнуть, ни блеснуть,
кругом писатели – и некуда уснуть.)

Не пой, красавица… К столу ли нам веселье?
Начнётся песенка, когда придёт похмелье,
туман развеется, и ты увидишь, кто
с тобою рядом спит, закутавшись в пальто.

Любовь напомнила железного наркома –
мат птичьих сумерек, повадки костолома,
сквозняк желания, неслабые слова:  
«Пипл выпал и была тусовка такова!»

Прошла селекция свинцового гороха – 
чего ж ещё тебе?.. Мордастая эпоха
с фламандской пышностью не встанет из пелён,
не вкатит яблоко под косолапый трон.

А те, кто некогда ботаниками были,
плывут на облачке почти не книжной пыли,
грызут бессонницу, и судят, и рядят,
что лес не рубится и щепки не летят.

Фаготы тёмные и светлые свирели
поют их подвиги и греют их постели,
и дышат влагою в прозрачные зрачки,
и векам виевым готовят пятачки.

Но где же плакальщицы, жёны дорогие?
– Там, где и вотчины, и цацки именные,
полупризнательный в газетке некролог
и верной трубочки над плитами дымок.

2.

(Холмистая дева мне снится частями своими:
немёртвая греет подружка 
мой, кажется, утренний прах...
А я вспоминаю, как звали вчерашнее имя,
и Логос похмельную кружку 
руками сжимает в руках.)

Когда эпилог неудачен и плох, о как
странно устроен образ твой, анна К.,
как чучело сфинкса в кошачьих грёзах, как тот,
кто ходит в часах, камня набравши в рот.

Так подменяют свадьбу – дружбой в чужом углу,
время теряя спать и хвалить стрелу,
что в долговое сердце, грозное добротой,
переместил крылатый вьюнош, подельник твой.

Я ли стал неподвижен? ты – неподвижна? вкус
пыли у наших губ… уксус клятва? укус
клятва? клятву забудь клятва? чернозём чернозём?
Опыт позже продолжим. Порознь. Когда умрём.

Когда позвоночник гибкий. Когда цветка
хозяйка в гербарии. Бог и К.,
анна, которую некогда. И звезда –
сквозь. Бессмертник и жужелка.
Пустота.
СТИХИ О РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
(На птичьих правах)

I
О, домовитая ласточка!
О, милосизая птичка!
G. R.

Птичка, влажно ль в Америке нёбо? Здесь сухо, светло.
Аз суворовским шагом ступаю Ахиллу на пятки.
Развеваются прядки Фортуны. В походном порядке
	с ней играю не в прятки – 
и это отрадно зело.

Сам заранее понял я, пробные саги сложив:
ломозубый предлог и опальная кровь винограда
мне аукались в долг, а засим – откликаться не надо,
	соловьиным кобзоном 
штурмуя навзрыд падежи.

Поневоле анапестом вывихнет руку строка,
если ящики, двор, тупиковая ветка пространства, –
клювотворная вотчина осени и языка, –
	первоопыта блин – 
суть анапесты певчего царства.

И признав эту местность, поскольку алкал тут не раз,
заповедным глотком искушая числитель, приятель,
возлюбив Мнемозину, ея же сослав в знаменатель,
	как в заветный аид, 
состоящий из женщин и фраз,

слушай: дробью пресытясь, ты накрепко будешь иной,
бо забьёт те гортань пух-перо или мергель-суглинок…
Стань же, птичко, вещами различными! Замертво пой
	то зерном неподвижным, 
то пулей, спешащей в затылок.
II

Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном.
A. S.

От мартовских ид до британских календ
непыльный гербарий, душа-пустоцвет,
шурши комариной сиренью,
пока словоформы предлог и предмет
словесной оформится тенью.

Покуда глагол не восстал на глагол,
под утро пойми терпеливый укол
в предсердиях левом – и правом,
и набело выйди из классов и школ,
Психею отдав на расправу

не дикому мясу, так львиной слюне,
афазии, падавшей в руки извне
какой-нибудь дрянью подпольной…
Мы заживо выросли в этой стране
великой, дурной и невольной.

Сверкнёт немота над тобою, как нож:
кровавую пищу на ощупь найдёшь
движением речи протяжной,
и заново выживешь – или умрёшь
в великой, дурной и неважной!
III
	
Михаилу Лаптеву

Тогда с прохладнейших высот
Мне сбросьте пёрышко одно…
V. F.

Когда наёмный доброхот до хруста вывихнет строку
и скажет: хватит, и вздохнёт: отдали слово дураку, –  
иной предчувствуя расчёт, халву архивного родства
наш автор на язык возьмёт… и выплюнет. Горчит халва.

Недаром – полночь. Спи, пророк, как спит твой кесарь. 
Но пока на месте крутится зрачок (боец незримого полка),  
зачем с предмета на предмет гипноз внимательный скользит?

Вот медный чайник на плите. Вот стол, клеёнкою накрыт.
Вот шкаф для кухни. Вот стекло гранёное. Вот – сам пиит:
ему сомненье тяжело и тошно пенье аонид...

И впрямь – навязчивый мотив! Тогда зачем, к листу припав,
по капле цедишь, терпелив, кромешной музыки состав?
зачем не утром, а теперь – кровь замораживать до дна?

– Затем, что слово – битый зверь, живёт в огне, но холодна
под кожей красная вода, когда на промысел ночной
спешат, как гончие, уста, почуяв жертву пред собой.
СТИХОТВОРЕНИЕ ВТОРОГО ПОЛЯКОВА

Язык, почему ты так тихо кричишь? Господь 
в темноте, ты чего там сидишь? Второй, ты 
зачем это машешь рукой? Зачем ты так машешь
 рукою, Второй? Затем, что Язык иногда так кричит. 
Затем, что Господь иногда там сидит. Затем, моё горе, 
что даже Второй порою, как дерево, машет рукой!

Мне был анальгином вдвойне Аполлон;
негаданный всуе товарищ
играть принимался с различных сторон,
а я полюбил его игрищ –
пуская слюной изумрудный алмаз,
пернатый гусар прогорал дважды раз;
извергнув такого урода,
стремглав отдыхала природа.

За этим процессом смотря наобум,
уверенно сбившись со слога,
не в праздничный траур я дудку обул,
но в пульс одного педагога,
что жил со дня на день, как чёткий сверчок,
пока не сорвал понемногу урок,
доверчиво предал знакомых
детей – и зверей насекомых.

Медвежий комарик, щенок муравей,
извольте заслушаться сами,
как он расплескался в древесной траве,
весёлыми рея ногами:
«Не то чтобы вахту я в силах стоять,
но зов долга долго зовет прозябать, –
грешить приближается нимфа,
грохочет железная лимфа».

А дудке по совести нотный паёк –
сквозь смех она вроде поплачет,
приветливо слёзы подсыплет в платок,
подушку подружкой назначит,
и в каше щебечет, и в чаще горчит,
всего-то себя зарывает в зенит...
Ух, ты ж моя светлая дудка!!!
судьбы воровская находка.

Ботаника эха твоё ремесло,
генетика, в принципе, звука –недаром нам общее сердце свело
борьбой до последнего стука;
недаром сорняк, испуская вокал,
цветочные розы топтать поскакал
(прости ему шум нетипичный,
поскольку он редко тепличный).

Оркестр в мозгу осторожно пророс,
арийская ария спела,
чтоб стал ностальгия втройне кипарис
сотруднику милого дела.
Прошу, передайте моей госпоже
всё то, чем я вот объяснился уже,
что творчество – сложная штука...
Пусть будет паскуде наука.
СТИХОТВОРЕНИЕ, ОСТАНОВИВШЕЕ НОЧЬ

Без заварки крутой кипяток, сигаретка одна на двоих...
Ворошиловский, помнишь, стрелок был нам близок в исканьях своих?

Есть ещё и такая тоска: в соответствии с книгой одной,
грека в Лете по локоть рука, Генри Миллер поводит клешнёй.

Трупик рака мусолит птенец, помещённый в специальный прибор –
за щекой у него бубенец, и недолго лететь через двор.

Перекручен родной горизонт и продут позвоночным столбцом,чтоб нашёлся древесный резон за Париж приниматься птенцом.

Но эзоповы комплексы здесь – разновидность тюрьмы и чумы,
потому что восточная спесь расписной не унизит сумы.

Вот. Раскосым глазам никогда не увидеть свободной любви,
потому что иная звезда, словно лёд, растворилась в крови,
потому что открыла стрела путь кратчайший в скворечню души,
и скворец, становясь из стекла, научился считать барыши.

За великой спиной Лао-цзы, где певец жёлтым небом промыт,
где вполсилы прикушен язык – спи, проклятый бухгалтер!

Не спит.
СТРОФЫ
Е. К.

Севастополь размытый, нечёткая Керчь,
самописный журнал парадигма…
Корешками шурша, извлекается речь
из развалин бумажного Рима.

То ли кроткая ревность к печатным шрифтам
образумила цанговый корпус,
то ли флейта камены пришлась по губам,
то ли ксерокс пустили на хронос.

Всё равно, выползая на свет из руин,
не признает авзоний окрестность.
Чаадаев, Дасаев, Кенжеев, Блохин – 	
где футбол, милый брат, где словесность?

О, Давид, нам твоя пригождалась праща
корреляты долбить из-под спуда!
И тупился язык новой брани ища,	
и сдавалась без бою посуда.

Но предчувствуя привкус грядущих чернил,
занимая в кармане троячку,
с бодуна на дорогу один выходил
может строчку ловить, может – тачку.

Смутно помню филфаковский сатирикон:
буквотерпец и виршедробитель,
отрицая накноканный Бродским закон,	
показал мне такую обитель!

Ничего я о том не умею начать
ни заглавною, ни прописною.
В сотый раз, собираясь «растак твою мать!»
пожелать ей, шепчу: «Бог с тобою…»
СУМАРОКОМ

Страшно быть и трудно петь –
но не надо умереть!

СИНАВ.   Человеконогого просим брата,
вечного матрёшку, себе супруга –
расскажи-ка, чтоб как смерть виновата,
раз от-всей души теребили угол!

ТРУВОР.  В мир пойти повеситься-поделиться,
саня яблок или наташа хлеба?
Наливай принять, почтовáя птица.
Пожелай гостей, золотая рыба.

СИНАВ.   Яркий ястреб в будке лица-изюма
потерял куда или что неплохо…

ТРУВОР.  Отчего ли сразу-сперва угрюмо,
а потом глоток – и такое эхо?

СИНАВ.   Ладно, подавай, отец, назиданья!

ТРУВОР.  Если там чего: позвони-побудем.

СИНАВ.   Распишись на память, рыдай признанья,
торопись слова, от которых людям.

ТРУВОР.  Отличить растений по всей-ладони
в парке для деревьев – другое дело.

ОН ЖЕ.   Есть под сенью озеро их на склоне, – 
в том душа плавуча, куда хотела.

СИНАВ.   Душ, отметим, трое бывает много; 
душ бывает чёрный-на-них осадок;
душ-бывает.

ТРУВОР.  Если глазами Бога,
в данном – 
церемония и порядок.

СИНАВ.   Боже доктор, в майке, в рисунке света,
вызывал ли-кто или так-приехал?

ТРУВОР.  Почему ты, медик, сперва: «таблетка!»,
а потом – укол, и рукой похлопал?

СИНАВ.   Как же птичка мышку найдёт-и-свищет?
смерть малышку кровью по лапкам хлещет?!

ТРУВОР.  Злая птичка! что ты? зверёк трепещет,
щит Ахилла с неба краями-блещет!

СИНАВ.   Это солнце так! а-не-щит Ахилла.

ТРУВОР.  Мышка с птичкой значитЬ – душа и тело.

СИНАВ.   Это букв исходит какая сила,
что в грядущем может любое-дело.

ОН ЖЕ.   В общем так. Слетает халатик лета
со второй среды сентября недели...
 
ТРУВОР.  В общем, вверх. Где облако – самолёта.
Или вниз. Где яблоко – 

СИНАВ.   поделили. 

ВМЕСТЕ.  Скажем, да? Не тлен обитатель сердца
на плечах любви, на земной постели,
на-столе, на-полке, на-полотенце,
на огне. На бабочке. На свирели!
СХОЛИИ,
что запишем на крымском закате,
на ужасно красивых холмах,
выбирая кораблик в тетради
или воду в губах-облаках,
на огромном, как знамя, закате,
в белой боли больничной кровати,
на родном головы языке,
с мёртвой бабочкой в детской руке.

I
Здесь вечности разряжен автомат, и это хорошо, что он
разряжен, поскольку, если б был бы он заряжен, 
я б изнемог от изобилья дат. 

II  
Здесь муторно, здесь выгодно. Смотри: ты бросил камень,
но летит обратно, и сквозь него просвечивают пятна 
семьи и школы. С гоголем внутри.

III
Настолько здесь разъяты небеса, что рыбы заплывают
в телескопы, здесь очевидно, что уста Европы
не плюнут в азиатские глаза.

IV
Здесь лотерея пряничной орды способствует размаху
кругозора весталок, что выходят из фавора,
дабы войти в торговые ряды.

V
Здесь Греция, как чёрная вода, в косматой скифа булькает
гортани, пока в словарной стуже, как в нирване,
речь бороздят ахейские суда.

VI
Что костный мозг, мы выпили букварь и вмёрзли в логос,
и свеча горела... Душой едва разбавленное тело
открыло рот и означало: царь.

VII
За то, что воздух выдан на века, благодарим тебя, о,  
повелитель! За влажный окрик допотопных литер-
атур, читай – за мясо языка,

VIII 
за глухоту оливковую рощ, за местный мрамор, платную
элладу, за мёд кириллиц, принявших по блату
чужих бессонниц праведную мощь,

IX
за эту плоть, отверстую теперь, за эту жидкость, бьющую
по венам... Овца античных пастбищ, извини нам –ты не воскреснешь, одинокий зверь!

X
Наверное, и в этом есть резон, когда, домой вернувшись
в полшестого, набравшийся аэд и казанова
откроет отопительный сезон.

XI
Не холодно, но глупо умирать. В чём, в чём, а в смерти –
жизни не откажешь! На это, друг, ты ничего не скажешь.
Мне тоже больше нечего сказать:

XII
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
ТАК ГАРТУВАЛАСЬ СТАЛЬ

Перший сказав: „Ти навіть
не уявляєш,
яка зі мною сталася пригода.
Це просто скандал”.
„Справді?” – перепитав його другий.
„Так, - сказав перший. – Зараз я тобі розповім.
Повертаюсь я вчора ввечері додому.
Трамваєм.
І проїжджаю свою зупинку.
І мушу йти додому пішки.
Заходжу в парк.
І всюди, знаєш, ці підозрілі суб’єкти
з портвейном.
Раптом шлях мені заступає жінка.
Легкої поведінки.
І пропонує розважитись.
І добре, що я не розгубився, не виказав страху,
і відразу кинувся бігти.
Перебіг через парк,
заскочив у свій під’їзд,
прослизнув додому,
зачинився у ванній,
і довго остуджував під холодними струменями
розпашіле чоло!

Ось така ось пригода”, - закінчив перший.

„Да, - відповів другий. – Ти молодець,
не розгубився. Я б на твоєму місці 
про це написав”.
„Так і зроблю, - сказав на це перший. – Так і зроблю”.
„Правильно, - похвалив його другий. – Правильно”.
„Ну, то бувай, друже, - сказав перший. – Дякую, 
що підтримав”, - сказав він і поклав слухавку. 
„Ну, а як же? – відповів йому другий. – Ми, 
письменники, маємо підтримувати 
один одного”, - додав він
і теж поклав слухавку.

І перший написав про квітучий сад
і сліпуче сонце.
Мужні, працьовиті люди обробляли грунти,
саджаючи різні городні культури,
вирощували соняхи і кукурудзу,
поливали важкі помідори.

А другий написав про море й безкрає небо.
І про сміливих птахів, які ширяли над обрієм.

І в тексті першого рум’янились помідори.
А в тексті другого птахи клекотіли у високості.

І помідори у першого все наливались життєдайним соком.
А птахи в другого все клекотіли і клекотіли.

І залітаючи на помідорні грядки, 
срали,
срали,
срали
на ці чортові помідори. 
ТРИДЦЯТЬ ДВА ДНІ БЕЗ АЛКОГОЛЮ

Хороший день,
день без поганих новин.
Ось як іноді добре все може скластись –
жодних новин,
жодної літератури.

Три тисячі кроків до супермаркету,
морожені кури,
ніби померлі планети,
солодко світять після своєї смерті.

Все, що потрібно –
це мінеральна вода,
мені потрібна
лише мінеральна вода,
менеджери, ніби 
морожені кури,
висиджують
в сутінках
яйця
фінансового 
прибутку.

Три тисячі кроків назад.
Все, що мені потрібно –
триматись за свою мінеральну воду,
триматись,
відраховуючи:
тридцять два дні без алкоголю,
тридцять три дні без алкоголю,
тридцять чотири дні без алкоголю.

За кожним плечем 
сидить по птаху,
і той, який зліва, повторює:
тридцять два дні без алкоголю,
тридцять три дні без алкоголю,
тридцять чотири дні без алкоголю.

А той, який справа, відгукується:
двадцять вісім днів до забуху,
двадцять сім днів до забуху,
двадцять шість днів до забуху.

І той, який зліва, п’є зі срібної чаші
кров христову.
А той, який справа, який попростіше,
п’є якесь гівно,
якусь колу-лайт.

Причому
обидва п’ють
за мій рахунок.
УЖ МЫ СЛЕГКА НЕ ГОЛУБКИ

Сады деревьев, да, река святой волны
брат город за плечом, хорошая погода
а думаю о чём, из глиняной страны
незримо уходя в края другого рода?

Уж мы слегка не голубки!
и я почти забыл
и ля-ля-ля, и лёд строки
и то, где я побыл

Стада детей играют там –
они всегда-вода
но тишину твою к стадам
я не впишу туда

Пускай здесь только тень реки
среди груди твоейзато – прозрачней лёд строки
и ля-ля-ля страшней
УКРАЇНА ДЛЯ УКРАЇНЦІВ

Раніше в готелі здавались погодинні
кімнати, на рецепції висить табличка: „Погодинні
кімнати більше не здаються”, але все одно відчувається –
бордель борделем.
Під вікнами зранку тусять араби,
і туди-сюди 
ходить 
проститутка,
яку окликають велосипедисти –
пройде ще раз
туди-сюди,
я її теж окликну, Маріє, скажу, сестро, що за шняга,
хто зіштовхнув нас лицем до лиця?

І ось вона
ходить 
туди-сюди
під колишнім борделем, мов сирота, котра
пам’ятає в принципі, де вони раніше жили, 
але боїться помилитись, тому ходить
туди-сюди
і займається
проституцією.

До чого я веду? Пам’ять тіла, лише вона примушує нас
тягатись усіма цими арабськими помийками.

Історія така:
коли мені було п’ятнадцять,
в місті, де я жив, з’явився серійний убивця.
Вони тоді саме активно почали з’являтись –
серійні вбивці й кооператори,
гробівники соціалізму,
їх тоді всі ненавиділи,
в сенсі – кооператорів.

Наш серійний убивця їздив велосипедом,
виникав із березневого туману і протинав
своїх жертв
трофейним 
німецьким 
багнетом.

Насамперед він протинав жінок –

беззахисних, безборонних жінок,
котрі гуляли в темних лісах,
брели глухими, заметеними стежками,
блукали на опівнічних кладовищах,
сиділи біля барної стійки – п’яні й розмальовані,
зовсім самотні,
без спідньої білизни –
чомусь саме цих безборонних жінок
він протинав у першу чергу,
а вже потім сідав на свій велосипед
і їхав якраз на першу зміну
до молокозаводу.

І за те, що всі його боялись,
і лаштували на нього
мисливські рушниці й
машину пропаганди,
я завжди ставав на його бік,
я думав так: пам’ять тіла це кльово,
але ось ви шаройобитесь собі по магазинах
і кінотеатрах,

а він щовечора виходить
                                          за заводську прохідну,
і сідає на свою „Україну” і мчить додому,
і слідом за ним із-за рогу вискакують біси,
на таких самих ”Українах”, і мчать за ним у березневому тумані,
намагаючись вихопити в нього з рук трофейний багнет,
і ніхто з вас,
                     слабаки,
                                   не бачить цієї 
диявольської гонитви, крізь тишу і морок,
цих чортових перегонів, ніхто з вас
не побачить і не почує, як вони летять на своїх велосипедах
до похмурої брами ночі.

А той, хто стоїть під брамою,
і чекає, чим закінчиться 
їхня гонитва,
не виходить із сутінків,
стоїть, заховавшись у тінь, і думає так:

ось вони мчать просто сюди,
безумні велосипедисти,
вершники апокаліпсису.
Не так важливо, хто з них прийде першим,
не так важливо, зрештою, хто з них прийде останнім,
не так важливо, чи доїдуть вони взагалі.
Головне – це страх, який
закладається під язиком
і не дає говорити правду,
так, страх, – задоволено 
повторює він
і йде додому,
перевіряти мої
домашні 
завдання.
УКРАЇНСЬКІ АВІАЛІНІЇ

солдат президентської охорони не знає страхів і забобон
ще пам‘ятаючи школу і плутаючись в званнях
не маючи як такого сексуального досвіду ну там онанізм те се
служба лише починається
і в нього ще все попереду

де твоя жмеринка воїне де твоя втрачена гражданка
хулі ти тут обливаєшся бромом і компотом
твій президент мотає другу ходку
твоє сумління лаcтівкою пролітає над очеретами і автобазою
доки сержант ділиться з тобою грінками і гарячим шоколадом

але ця наволоч клала на твою республіку
ось вони щось говорять але насправді вони клали на твою республіку
і вони посилають тебе на фронт і в наряд
і кожна бомба кожен снаряд
літають в небі збиваючи все підряд

ось і минає осінь потім зима
президента діймають приступи алергії і світової скорботи
президент винаймає ресторан готелю президентський
сідає в порожньому залі за шоколадний концертний рояль
ставить на кришку своє мартіні
і бринькає знічев‘я  ю мейк мі філ зо янг френка сінатри

вже ластівки пролітають над готелем президентський
вау думає президент пригомшлива новина
і вийшовши на балкон готелю
звертається до прочан що зібрались внизу
ну що – говорить президент – грузіни бля
по-моєму ми вкінець заплутались хто тут бос
чий це бізнес і чиї в ньому акції
подумайте як-небудь про те що я вам сказав грузіни

життя лише починається воїне світ не такий вже галімий
тиха вкраїнська ніч накриє каптьорку
а вже місіонери кока-коли
проникають на нові території
вбивають флагштоки в кам‘яну поверхню
мавританських побереж
кров піт і сльози бронкса
кетчуп на вулицях пріштіни
діти глобалізації – ми лише пізнаємо одне одного
за допомогою конференцій і зачисток

ось скажімо старий ісама бен ладен
який валить російських піхотинців
гострить свій стилет
що виблискує під червоним півмісяцем
ось бен ладен грає в пінг-понг
ось бен ладен гризе фісташки
ось бен ладен старий кривавий бен ладен
яким лякають калузьких дітей
вирізає гланди піхотинцям
роблячи з них дрібні сувеніри
для трьох своїх дружин

їхні уста гіркуваті мов підсмажений
у солі мигдаль і налиті кров‘ю
їхні пальці довгі і тверді
їхнє волосся пахне
зірками і нафтою

але ця наволоч обкрадає твою країну
вони щось говорять про транш але насправді обкрадають твою країну
вони щось пишуть про піски і курорти
забороняють траву і аборти
тобі залишаються мінні поля їм залишаються корти

все тому воїне що україна це велика ріка
перетнути яку обламуються навіть птахи
долітаючи лише до середини
і в цій ріці лише самотня риба спливає за водою
підіймається майже на поверхню
майже вистрибує з води
тримається так високо
що в лівому оці в неї
завжди відбивається сонце
а в правому – відповідно –
місяць

якою б втомленою вона не була
і як би пізно
не поверталася
додому
ХОЭФОРЫ*
(Dis manibusque sacrum) 

Подлинно, человек ходит подобно призраку...
Пс. 38, 7

Дал обещанье безжизненно веющим теням усопших:
В дом возвратяся, корову, тельцов не имевшую, в жертву
Им принести и в зажжённый костёр драгоценностей много
Бросить...
«Одиссея», XI, 29-30

I

Снова у моря живу, ласкаю мёртвые книги,
слышу движение злаков в моей непогасшей крови.Знаю – встаёт на лицо тень неблизкого Бога.
Сладко и совестно мне так обратиться к Нему:

– Пастырь годов многострунных, въелся в печень прах Вавилона.
Воздух Ассирии где? Где Иудеи шаги?
Тщетно в сетях человечьих буквы Твои попадались, –
страшные буквомечи, редкие буквокрюки...

В день появленья воскресный сел я на камень прямее.
Родина жёлтая, Крым, или я вижу стекло?
Неосторожен во всём, книгу прикрыть не умея,
сплю я напротив себя. Тело за спину ушло.

III

Вдруг телевизор сказал, что распят Дионис...
Слушай! давай сораспнёмся? Не хочешь? Ну, ладно; не будем.

* Фрагменты цикла.
IV

«Поели солнце или не поели?» –
на зеркало с вопросом потянусь,
но тёплое в моем качнётся теле,
когда к стеклу губами прикоснусь.

И сразу: хόлмы, ласточки и воды,
блестит в слезах лица учёный брат
за то, что аппараты и заводы
он мыслит меньше золота дубрав.

Нельзя туда ходить, но как же опыт?
Раздвоенный! о, страшно свят язык,припрятанный на кладбище Европы
в коробках тёмных, философских книг.

Пускай один прапрадед был поручик
и, видимо, раввином был другой,
но жизнь прошла в жужжании и скуке,
в работе говорливой головой.

Да, поляков, мы закусили Фебом
отраву шелестящих мертвецов
в читальном зале под безлюдным небом,
не защитившись на пиру отцов!

VI

«Здравствуй, учитель!» – «И ты». – «А кто наверху... Там?» – «Не помню».
«Разум есть у меня!» – «Это Гермес Трисмегист».
«Может, поклонимся?» – «Что ж...» – «Ещё в этом теле?» – «А жертва?»
«Книжечка». – «Ну, покажи...» – «Вот». – «Это Лосев?! Отстань!»
VIII

Руки свои расцелую, плáчу, жалею меня, –
мол, Ориген и Плотин безразличней пальцев любезных...Верю, что плоть моя храм, не достойный огня:
как же в груди у него может дымить бесполезно?
Целое сердце, остынь... Вспомни, я лёгок и слаб,
встретил Деметру в метро, поговорили о многом...
Сердце! тебя тяжелее только потеря весла
там, на подземной реке, перед всепляшущим Богом.

Ногтем бессмертен одним, сам не простое число,
кикликов стих, замирая, считаю, как чётки;
пробую эхо себя: темножужжание слов,
устного мёда капель, Ермия крылья-трещотки...

Музу поймал. Но зачем?! чтоб помелькала навек?
Лучше с еврейкой сестрой правду сыскать у Филона.
Лучше молитва и пост, для чего человек.
Лучше не спать не уметь, не заселять телефона.

XI

Троя-матушка . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Троя-святая
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
как живые . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . мы трёмся в тебе.
XIII

Нет, не к добру я остался ульи свои сторожить.
Пчёл шевеленье во тьме сердце моё изменяло.
Долго лежал между снов, звёзды вращались быстрей.
Что-то я понял в ту ночь, что на рассвете не нужно...

Мёда сцедив, поутру засобирался в Эфес.
Только спустился к дороге – тёплого юношу встретил.
Чёрным расшитый хитон, вместо лица – пустота,
острые руки в ожогах, голос как будто из меди:

«Я – это ты, Герострат, только в неправильном сне.
Пчёлам твоим это снится или ты себя просыпаешь –
разницы нет никакой; всё я закрою лицом,
ульи свои сохраняя!»
             Я ничего не заметил.

XIV
Кто на развалины дачи покойного Пана?..

Труден в Аркадии нашей особенно вечер:
музычка мёртвого бога шипит под ногами,в душной траве обвивая холмы золотые,
Хлои щека наплывает и тянется блеском
влажным, родным... но не блеском глаза прополощет.

Видел и я свою кровь через тихие веки, –
долго смотрел, и любовь мне казалась медузой
там, на закате, в клубящейся комнате зыбкой...
Вещи двоились, и зеркало смутно вращалось.

Я понимал: разбежимся; уже для другого
Хлоя начнёт ниспадать в убывающем свете,зеркало тронет лицом – и посыплются стёкла!
дёрнется камень, последний подарок медузы...

Камень понравится Хлое: она его спрячет
и никому не отдаст, никому не расскажет,
станет одна баловать, и ласкать, и лелеять,
гладить его, прижиматься – счастливая Хлоя!

Муж её будущий не осознает убытка –
он ведь не ходит за нами, не молится с нами
стен среди рухнувших дачи великого Пана...

Пусть же приснится тому, кто ни разу здесь не был,
низкий бесшумный полёт над священной рекою,
встречные души, подземное слабое небо

и отражение девочки с тёплой щекою.

XVII

Псапфа, что ложем одна,
зря тебе ждать восполненья –
вместо него Архилох
пьёт, опершись на лицо.

XVIII

О, соберёмся попить с кольцами или друзьями!
Лысые юноши, эй, влезьте на стулья верхом!
Музы-кормилицы грудь будем нащупать губами:
душу и я разведу крепким её молоком...

Ксюша ли делает мышь, Зоя ли строит ногами,
ли преисполнен Орфей скрипом и свистом своим, –
только мерцают слова, путь выстилая словами,
чтобы, спустившись в себя, вышел опять холостым.

Сумма девяток, совру, больше, чем Первоединый;
пятый для третьей – что сад, где наступает Эрот,
отцеподобно неся хлебы, цветы и маслины:
а на агапу? на пир? – кто-то не я разберёт.

Так затворимся попеть с братьями или тенями!
Зрячее темя моё детским украсим венком...Музы-язычницы грудь брезжит, качаясь над нами, –
это и я написал горьким её молоком!
ЦИТАТНИК

В почині завжди є процес
твого народження. І це –
суттєвий крок до заморок
життя. Під владою зірок
вже наростає твій процент,
що зменшує твій строк.

Та разом з тим це та пора,
коли виходить на-гора
твоя залежність від умов
народження. І ти, немов
сліпий, не здатен вибирать
поміж вітчизн і мов.

Тому твоя вітчизна – це
твоє тавро і твій кацет,
чий прояв є надміру злим,
бо туго стягнено вузли,
і хоч гидке твоє лице,
та мусиш бути з ним.

Вітчизни – різні. І твоя,
на жаль, не з кращих. Все ж не я,
так інші цей сприймають край
з утіхою. Тож, хоч тікай,
“любов к отчизні” в цих краях
завжди була за кайф.

“Любов к отчизні” є слова,
з яких повинен випливать
життя людського вічний сенс,
хоч як на мене спосіб сей
кохання плідно убива
саме поняття “секс”.

Вітчизна це, скоріше, звір,
тому, якщо ти маєш зір,
на нього пильно озирнись:
любов до нього – шлях униз.
У цьому випадку, повір,
чесніше онанізм.

Вважай, тобі не повезло,
бо здавна згублене весло,
яким би вигріб ти звідсіль.
І це була б розумна ціль,
бо громадянство тут є зло,
що роз‘їда, мов сіль.

Країна ця – великий гріх
людей і Бога. Наш поріг
навряд чи подолать кому –
він неприступний, ніби мур.
І це нагадує скоріш
не дім, але тюрму.

У тому сенсі, що таки
ти звідси міг би утекти.
Проте – за чим? Щоб десь вночі –
і побивайся, і кричи
в надії марній зішкребти
лілею на плечі.

Простіше вірити, що ти
сидиш в оточенні води
або пісків, їх не пройти,
тому кордон – кінець мети,
де розбудовано пости
і зірвано мости.

І це об‘єднує народ,
підтримує нейтральність вод
і невгасимий блиск в очах.
Суспільству ж прагнеться вбачать
в усьому цьому вищий код
ментальності. Хоча,

на перший погляд, їх не є –
подібностей, чий сплав дає
основу єдності, але
єднання є, хоч і мале.
Наприклад, сонце, що встає,
чи спільний туалет.

Крім того, може об‘єднать
розмитий шлях, відсутність дна.
Потопи, струси чи вогонь –
це об‘єднає будь-кого.
І можна, зрештою, додать
фольклор і алкоголь.

Тепер ти знаєш, де ростеш,
тим більше – з ким. Уважно стеж,
як неба згорнено сувій,
як простір біль тамує свій,
як насідає дикий степ
і порожніє світ.

Хоча, здавалося б, речей
та явищ – тьма. Та все тече
і змінюється, біжучи
від нас, мабуть, не без причин.
Тож речі тануть нам з очей,
мов стравлені харчі.

І не втішає навіть те,
що виробництво їх росте.
Всі речі поглина земля,
і це наводить переляк,
та вартість кожної, проте,
не збільшує ніяк.

Але на берегах Ріки
Життя є речі більш тривкі.
Насамперед – існує час,
й тому, хто все це поміча,
спада на думку, що роки
є плинні, мов сеча.

Іще існує відчуття,
що все гаразд, та до пуття
це відчуття ні я, ні ти
в собі не можем віднайти,
тому сприймаємо життя
з відсутністю мети.

Існує небо, а затим –
десяток-другий перспектив,
копа означень, сотні назв,
освіта рас, злягання мас,
і Бог, що в межах самоти
охороняє нас.

І смерть – косою чи серпом
врізає віку нам обом,
і мста – густа, мов тінь хреста,
між нами вперто вироста,
і давить соляним стовпом
небесна висота.
* * *
                                                                 Н.Г.

Что-то дамоклово в воздухе слева,
текел на стенах и смута в душе.
Верьте, товарищи: чёрное дело
будет вестись и ведётся уже.

– Дальше не нужно про мёртвые души,
дома об этом. А лучше смотри:
хна распускается. То, что снаружи,
великолепней всего, что внутри.

Необозримы рога над трясиной,
дом дяди Сэчмо и чёрный фагот –
эта двусмыслица неотразима
для живописца подземных высот.

Люди, спасённые дедом Маклаем,
стадо в грязи или прайд облаков:
Север – каков он? они это знают,
но никому не расскажут, каков.

Что там летит исполинскою грушей?
Чья это хижина с камнем в двери?
Внутрь опускается всё, что снаружи.
Это глубинней того, что внутри.

Чья на стволах потаённая тяжесть?
Кто путешествует к синей звезде?
Вам обо всём молчаливо расскажут
предки коров в конопляной воде. 
ЭЛЕГИИ НА СЛУЧАЙ

Прозрачная родина в ветре пустом – 
о ней упомянем передним числом.

I

Игорю Сиду

Прости мне, бабочка, наперсница души,
о, энтелехия, летающая всюду, –
тот, кто витийствовал в столь варварской глуши,
тот лёгок был, как ты, а я уже не буду.

Здесь, Капитолия и Форума вовне,
позвав капустницу Мариной или Светой,
карманы вывернув – ни звука о вине! – 
стою, расстроенный, с потухшей сигаретой.

А крови красный гул волнует пиэрид,
сиреной кажется, что слух ночной смущает.
С акцентом греческим комар вокруг звенит,
и жить торопится, и тоже исчезает.

Не зря в собрании один екклесиаст
– Всё суета, – сказал, – что рифмой не спасётся,
но за молчание никто вам не воздаст,
а слово бедное и так не отзовётся…
II 

Михаилу Айзенбергу

В России ветрено, в Израиле – темно,
	но, постепенно холодея,
прекрасно в нас влюблённое вино
	провинциального морфея.

Ни денег выручить, ни жажды утолить…
	Да ладно, говорю, не надо!
Слепую дудочку в колене преломить
	я обещал тебе, Эллада.

И спьяну выполнил сей варварский обет – 
	ни слога более, ни звука.
Тяжеле бабочек и выше пирамид
	А. П. Квятковского наука.

Зачем же слышится мне песенка одна,
	когда из верного стакана
спешит амфибия домашнего вина
	резвиться в сердце меломана?

В кошачьем дворике унылою порой
	стакан за лавочкой припрячу…
Ни слова более. Эвтерпа, я не твой.
	Прощай! Я ни о чём не плачу.
* * *

Я добре домовився з провідником –
нормальне місце на верхній полиці,
і вечір диким вростав часником
у золото молодої пшениці.

Без змінного одягу і паспортів,
червоне вино допиваючи з фляги,
підтягувались до південних портів
сезонні робітники та бродяги.

І в снах, як в озерах, світло пливло,
щемке від сутінків та спиртного, 
і кожен знаходив своє тепло
в доках Кейптауна й Порто-Ново.

І кожен нечутно знімав уві сні
чорне срібло з жіночих мізинців,
і купував за монети дрібні
каву і овочі в абісинців.

І рвався крізь морок усіх перепон,
крізь дихання субтропічного шторму…
(Їх брали вночі, блокувавши вагон,
і викидали на першу платформу)…

Крізь товщі води, що невпинно несе,
крізь кригу й вогні океанського тиску…
(Тягли, вибиваючи з них усе
про ранні судимості і прописку)…

Той, хто створив ці сузір’я німі, 
напевне забув про нас із тобою.
І що нам лишилось? Блукати в пітьмі
серпневою сушею і водою,

ходити поміж непевних чудес,
і розглядати серед туману
запалене піднебіння небес,
холодні нутрощі океану.
* * *

Якось-таки ти виріс в цій шпарці поміж держав,
притулків, монархів, анархів, жидівських громад, республік,
стримуючи зубами язик, щоби не так дрижав,
ти завжди сприймав спілкування передумовою куплі –
продажу свого ближнього, тож за першої нагоди
наважився позбутися пут, котрими тебе в‘язали,
тобто змінити провалля Сходу, серед якого вижити був не годен,
на збудовані значно західніше залізничні вокзали.
І потім, підстрелений на кордоні, ти, що вже мав потонути давно,
все ж тримав у пам‘яті небо, котре здавалося чистим,
і надійно сховані золоті червінці, які тягнули на дно,
зводячи на пси твій потяг вирватися за межі Вітчизни.
Власне, це був, скоріше, заплив, аніж втеча.
З обох берегів лише прикордонники, затримавши хід,
дивились, як повільно тебе розвертала течія,
ніби церкву, – головою на Схід.
ЯЩИК 
(Случай со Спасителем)

1.

Скорей цыгано-турко-венгр по пёстрой крови –
черны как ночь усы-и-брови-и-сомбреро –
он схож с бароном героиновой республики.

Вдохновенная,
на бодрых восемь литров кислорода,
грудная клетка матёрого фельдъегеря –
наплавал с детства в Евпатории,
так вырасти мечтал
отважным спасателем пляжным:
раз в год ты герой, а рабочее время свободное!
Синекура для крутых сочинителей.

2.

Не помню, говорил ли я о том,
что всякий из крымчан громоздкую скрывает тайну,
мыча от недосказанности по ночам?

3.

Однажды
в юности внимательной
после визита в город к нам генсека
студент-медик находит на скамейке в парке дипломат
с мерцающей красной кнопкою внутри.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А тут как раз и клятва Гиппократа... В общем,
намёк он понимает адекватно.

Схватив диплом, летит в Норильск, отбросив практику
на наших более райских берегах.
Там колет эпилептиков пентоталом
и подрабатывает санитаром в морге;
утопленники возвращаются в город,
как Первомай, вместе с ледоходом;
на этом кончается сходство с Крымом
и начинается невообразимое.

Ну то есть, с виду всё ползёт как надо.

Но ровно каждые
несколько лет с хвостиком
как гадкий лебедь, он срывается с места
и непредсказуемым перепорхом по карте
сбивает с перьев подступающее пламя
честной карьеры.

4.

Империя, как камбала, струится
вдоль дна реальности магической,
сдвигая камуфляж под колорит эпохи,
неся огромный положительный заряд –
сама себе дельфин-минёр
из засекреченной лаборатории под Кара-Дагом.
Вертлявая, визгливая, малохольная торпеда.

Она права, быть может.
Осталось так немного, чтоб взлетел на воздух нафиг
Мировой непросветлённый океан
влюблённого в себя
империализма.

5.

Потом был Тирасполь, рожденье детей, Измаил,
землетрясение в Ленинакане,
Uskorenie и Glastnost,
змеились трещины по континенту.
Впервые мы увиделись в Керчи, он тащил на себе литстудию
и нам читал ошеломлённо тексты
забившегося в угол автора-заики:
«Не выдержу, брошу, уеду / В тот край, что Россией зовут...»
Бывали и настоящие строчки. «Где падают листья щитами /
На копья грядущей весны»...

Он таки вырос Спасателем.

Только времени свободного оказалось не очень много.

6.

А кнопка под замком то пламенеет, то погаснет,
и всё понятнее, зачем
толпятся человеки в социальный лифт.
(Возглавить всех и оптом всех продать,
а под конец естественный
всё стадо за собой стянуть в Ничто.)

Так не бывать по-вашему!
Он никогда не станет президентом.
Хозяином – лишь самому себе. И под седьмой десяток
несёт свой крест весёлый
по-прежнему один, без подчинённых.

И чемоданчик до скончания веков
за первой пишмашинкой пылится на антресолях.

7.

Разнузданный биплан его трудов
метётся на несущих, нет, свистящих плоскостях.

Верхние крылья! Работа писателя.
Весь век за жертвенным столом.
За письменным столом ежесекундно,
даже когда
устремляешь инъекцию куда-нибудь,
или наноиглу в пугливую, как лань, ладонь
по методу фашистского доктора Фолля,

даже если ты давно в постели,
с супругой ли,
с чужой ли сайнс фикшн.

А крылья нижние – врачебный долг. (См. выше).
Закрылки ощетинились шприцами
и жгучей, как газировка, акупунктурой,
под ними же подобно бомбам созревают ох, озорные медицинские идеи:
литерапия (ну, литературотерапия) есть лечение беллетристикой –
пора пересекаться параллельным плоскостям! –
рассказы уже спасают от мигрени в 13% случаев,
каменистые почки расцветают эдельвейсами,
импотенция вообще уходит неизвестно куда;

осталось ещё домыслить до конца понятие о копротерапии
(мочой-то может каждый дилетант)
на радость новым поколениям студентов.

8.

В тот, непохожий на другие, вечер,
в неумолимом авторском азарте –
напоминающем, что странно, дезертирство –
он проговаривается.

В очередной новелле
шайка бомжей находит на помойке
чемоданчик с мигающей кнопкой внутри.

...А между прочим, клятва Гиппократа.

Терроризирует издателя вопросом,
возможно ли скупить тираж обратно. К счастью,
сборник выйдет с небольшим –
точечным, скажем так –
браком, и никто ничего не поймёт.

9.

Не стоит над крымчанами смеяться.
Над теми, кто не прочитал, над теми, кто писал.
Мы все умрём,
и счёт нам в баллах выставит Аллах.

И автор мой – всего лишь часовой.
Он дядястёпа-I-Ball-It, он на посту до тех времён,
пока моргает кнопка, кнопка, кнопка.

Не уступать!
Агентам, мать его, армагеддона.
Так важно не пойти на поводу,
когда зовут окармливать совписа бурную ячейку,
или грозят повесить на Доске почёта.

Простуженным сказавшись, под ливнем он бежит
к сиротливым, как Серые Шейки, пациентам,
и на собрании вспомнят более достойных,
и власть опять проходит мимо.

ЙЕСС! – салютует кулаком, домой ворвавшись, в зеркало,
подмигивая собственному коварству.

10.

По ночам на бреющем полёте он медленно проносится над нами,
словно старое доброе Распятие,
нет, гневный кукурузник в огне,
не так –
Дедал Норильский и Тираспольский,
маша столешницами письменных столов,
наш крымский чехов, земский доктор,
с мычанием равномерным
светясь планирует, как гидросамолёт,
на чёрный океан магической, почти как подсознание, реальности.

И замечает камбалу на дне.
BODYWORK

Приходить остання середа перед Великоднем.
Ісус з апостолами відстоює службу в одному з православних храмів.
По тому розходяться, домовившись на завтра про зустріч.
Ісус знаходить оливковий гай і починає молитись.

Приходить ніч. Земля вихолоджується.
Оливкове листя, мов зелені згустки повітря, висне над головою.
Хідники порожніють. З‘являється апостол Петро,
лягає на траву і, загорнувшись у ковдру, намагається заснути.

Приходять зірки. Вітер поступово стихає.
Петро не може заснути і дивиться в небо.
Нічні птахи полюють на невидиму здобич.
Петро, засинаючи, слухає голос учителя.

Вранці приходить гурт садівників.
Повільно йдучи, обмінюються новинами.
Знаходять Ісуса. Той страшиться і жахається,
що ця чаша його проминула.
CHICAGO BULLS

Харків, 2006-й рік. Напружена
криміногенна ситуація. З важкої промисловості
в місті розвиваються лише супермаркети.

І ось, коли ринок перенасичується,
одна мережа супермаркетів починає воювати
з іншою.

Закладаються перші бомби,
лунають перші вибухи,
псуються товари,
розірвані памперси літають над касовими
апаратами, наче індички.

В одній мережі супермаркетів
працює менеджером дівчина, яку
вже давно заїбали усі ці супермаркети,
але вона мусить щодня, о восьмій,
приходити на роботу і гнити
над розробкою чергової
рекламної кампанії
для 
       паленої 
                   російської 
                                    водки.

В неї закоханий один із охоронців, стрижений
відбитий охоронець, котрий прибігає
зранку в хокейному светрі чікаго буллз, потім
одягає уніформу і стає схожим на гея.

І він страждає, а вона навіть 
не дивиться на нього, 
він для неї лише охоронець
у підарській формі;
вона здає конкурентам усі коди доступу, відкриває
всі карти, вона все прорахувала і все продумала,
і коли конкуренти підривають в її супермаркеті 
чергову бомбу, вона непомітно знімає касу
і намагається зникнути.

Але убоп пробиває по своїх каналах
її телефонні розмови і вже чекає її на парковці,
і коли вона намагається зникнути на своїй бесі, вони
блокують виїзд, прострілюють їй живіт і кричать охоронцю:
ей, ти, підар, давай – обійди її
з іншого боку.

Але охоронець несподівано відкриває по них вогонь,
застрибує в беху, перетягує її на праве сидіння і мчить
разом із нею в нікуди.
Така історія.

І ось ти йдеш містом,
і все, що тобі потрібно –  
просто нормально потрахатись,
прямо тепер і прямо тут,
хоч раз нормально, після усього цього мозгойобства,
серед усієї цієї криміногенної ситуації, серед усіх 
цих супермаркетів, які ростуть, мов гриби, 
забирають життєві сили;
о, ці супермаркети, ці концтабори 
для бюджетників,
конвеєри для лохів.
Я БУДУ ЛАМАТИ КАСОВІ АПАРАТИ!
Я БУДУ ЛАМАТИ КАСОВІ АПАРАТИ!
ХОЧА Б РАЗ! ЗА ВЕЛИКІ ГРОШІ!
ХОЧА Б АБИ З КИМ!!!

– Хто ти?
– Я хочу тобі допомогти.
– Ти бог?
– Я твій антикризовий менеджер.
– Що це в тебе?
– Це бики Чікаго. Вони вивезуть нас, кохана, з цього диму.
Зоряна ніч сховає нас від переслідувачів.
Зброя нам дається для того, щоби захищати один одного.
Життя нам дається для того, щоби
померти разом.
Дивись, яка глибока навколо осінь,
нарешті починає падати сніг.
Вулицею йде тиха щаслива родина.

– О, боже, що це таке біле? – захоплено питає хлопчик.
– Це сніг, – відповідає мама.
– Це гарячка, – відповідає тато.
EPISTULAE EX PONTO

Михаилу Сухотину

«Дорогой Поприщин, – пишет подруга, –
ненаглядный, милый, родной, любезный!
Здесь, в глубокой Ялте, под сенью Юга
левым боком выходит мне век железный.
И пылится тополь пирамидальный,
и грузин с улыбкою феодальной
провожает взглядом одну москвичку…
Ты ж, моя любовь, перешёл в привычку».

«Дорогая подруга, – пишет Поприщин, –
ненаглядная, в смысле – не глядя, что ли?
век железный в сумме магнитных истин
плюс кладёт на минус, как учат в школе,
столь, бля, гулко, столь, бля, пирамидально,
что вассал с улыбкою вертикальной
пусть брюнетит взглядом одну блондинку!
Ты ж, моя душа, перешла в картинку».

«Дорогой Покрышкин, – пищит Подруга, –
дорогой, уважаемый, милая, но неважно…
Как дитя здесь плачет скифская вьюга,
а чекист чекисту твердит: – Не ваш, но
и не наш город Томис в устье Дуная,
жаль, воды зачерпнуть нагая Даная
не успела, ибо, совдеп ругая,
пала жертвой моссада и самурая!»

«Догорая подпруга, – Пашет панфёров, –
это ведь я написал календарь-шестикнижие Фастов,
этот недавний мой труд для тебя написанный, цезарь,
этим и многим другим твоё божество заклинаю,
это посланье моё писано болен я был
этой причина беды даже слишком известна повсюду
славой моим ли стихам иль твоей любви я обязан
парус на диво большой ставил и я иногда
1990 ГОД

Виктору Куллэ

Как печальна советская чаша. 
Есть другая, печальней стократ:
распадается молодость наша –
это горького сокол арбат!

Как в метро знаменитом поездки
и пикник над подземной рекой –
так искусство срывать занавески,
делать всякие жесты рукой.

Продолжайтесь, каникулы духа,
разучавшие грамоте нас:
между строк прозвучит оплеуха
и заржёт оскорблённый Пегас.

Погружайся в песок, Персефона,
бросив взор изумрудный один
на анчар, чья священная крона
шелестит среди русских осин.

Затемненье. Заслуга. Зарплата.
Ничего не хочу. Уходи
жалкой прозой, глотком самиздата,
гимназическим вальсом в груди.

Что-то медлит она, не уходит…
Леденцовый вдыхает дымок,
разоряется и колобродит – 
ерунда, это книжный упрёк!

Пустяки. Принимая на веру
воробьиную песню свою,
ты воскреснешь во взятом к примеру,
отнимающем время, краю.
1991 
(Случай с Саламандрой)

 «Мандры» – по-украински странствия.

1.

О чём идёт речь в этой истории,
Кузьмич говорит, всё объясняется по-другому,
просто мне не дано различать
тайных пружин бытия
а тем более биотопа.

2.

Беда в том, что у нас в Крыму
никогда не водилась Несси,
ни Кецалькоатль, ни Мокеле-м’бембе
(мы и вправду на краю Ойкумены) –
не считая плешивой плезиозаврихи,
уродины по кличке Лох-Керчь,
её наблюдали знакомые рокеры
во время сейшена на Тузле.

БЫЛИ У НЕЁ ЖАБРЫ? ТЕМЕННОЙ ГРЕБЕНЬ?
ОНИ ВСЁ НИКАК НЕ ВСПОМНЯТ: ДУРЬ
РЕДКО ИДЁТ НА ПОЛЬЗУ ЕСТЕСТВОЗНАНИЮ.
НО ЭТО ЕЩЁ НЕ ВСЁ.

3.

Хуже всего, что на полуострове
испокон глубины веков
не было голубых.

По меньшей мере, со времён Эллады.
Даже море мы называем не Синим
а Чёрным.

Но эпоха эпохе рознь;
а Перестройка есть Перестройка.

Демократия, как известно, без них извращается.

Получилось не сразу,
но уже в середине девяностых
все понтийские СМИ
освещали помпезно пришествие
в элитном роддоме в Симфи
(ну конечно, столичная штучка!)
первого нашего собственного,
как мы произносили поначалу –
гейца.

Свечение благостное надо лбом,
взгляд обречённый овечки Долли,
лёгкий акцент и четырёхпалая,
как показалось в волнении интервьюерам,
ладошка.

Циничные имперские политтехнологи
запустили в обиход словечко «ПИУ» –
Первый Итог Украинизации,
но я-то, историк, отлично знаю,
что в Северном Прикрымье тоже
подобного феномена не встречалось
с целомудренной эпохи Триполья,
а может, с самого Плейстоцена.

Теперь у нас всё о’кей.
Но педерастия, повторяю,
в нашей истории не при чём,
всё случилось задолго до прорыва.

4.

Мой керченский друг Андрей Кузьмич N-цев, биолог,
совершал поездки вдоль всея Тавриды,
собирая для фармацевтов яды
зверей позвоночных и без.

И вот
засушливым летом перед первым путчем
в скальном массиве Чуфут-Кале
иссякли клыки щитомордников,
а в разграбленных гробницах Юз-Обы –
фаланг хелицеры.

Короче, коллега испытывал траблы с финансами.
Мы с женой, если честно, тоже.
Но Одиссей хитропопый
сумел-таки
отправить в путешествие нас.

ПОЗЖЕ Я СЛУПЛЮ С НЕГО ДЕНЬГИ ЗА ПЛАЦКАРТУ
ДО ЯРЕМЧИ, В ОДИН КОНЕЦ;
НО ЭТО НАМНОГО ПОЗЖЕ.

Он вычитал, что в горах Карпатских
со времён Эллады, а то и самого Мезозоя
сохранились огненные саламандры,
брызгающие в глаза обидчику струйкой яда
из железы,
расположенной на затылке.

Следовало,
зверушек не обижая,
выдавливать бесценный секрет
из загривка в пробирку,
возвращая каждого донора
аккуратно в его биотоп.

Когда через год он прочтёт,
что на островах Новой Зеландии
начинается нашествие невиданное диких ос,
и направить попытается нас за осиным токсином,
я торжественно пошлю его нахрен,
хотя, как известно,
слежу за своим языком.

Но в завязке сюжета
мы ещё не настолько серьёзно
разбирались в этих проблемах.

5.

В усиление экспедиционного корпуса
(всё ж таки – горные кряжи;
бандеровцы легендарные;
опять же, ядовитые земноводные)
нам был придан третий компаньон –
сосед Кузьмича по предместью,
юноша упитанный со взором тёплым
по имени Ярик.

ТО ЕСТЬ, ОН НЕ БЫЛ ТОЛСТЫМ,
НО ОКСАНЕ ПОЧЕМУ-ТО ПОЧУДИЛОСЬ,
ЧТО ПРОПОРЦИЯ НИЖНЕГО ТАЗА К ВЕРХНЕМУ
ДОРАСТАЛА ДО ЕДИНИЦЫ.

Ещё в купе к неведомому Закарпатью
(туда, где гуцулы фольклорные
к утру после застолья у егеря
очарованные дизайном унесут
мой вогнанный в пень альпинистский топорик)
он, поколебавшись недолго,
выложил нам главную тайну.

6.

Всё дело было в прабабушке.

Кто оставляет в наследство
дар колдовской,
а её всю жизнь донимала
боязнь изнасилования.

(Я удержался сострить, не носила ли она
милицейский свисток, как в стишке Вознесенского –
даже слушать рассказ его было неловко.)

И вот недавно, от ишемии,
векового накануне юбилея
она отправилась в лучший мир
так и не изнасилованной,
сдав тем самым несчастному правнуку
томительную эстафету.

Каждодневной тревогой
омрачилась безмятежная юность.

Его на пятый день комиссовали из армии
по психологической непригодности,
так он боялся изнасилования.

Он затруднялся выйти работать на тарный завод
или в гараж, или на стройку,
там были мужские коллективы,
а он так не хотел изнасилования.

Он стрелять учился из арбалета
и мускулы качал самодельной штангой
а в тире как минимум девять из десяти
выбивал, девять из
десяти.

Да ты крутой мужик,
чувак! – хлопнули мы его по плечу:
я по левому
плечу, Оксана по правому.

Он взгляд отвёл, как безнадёжный Десперадо.

7.

Вышеназванные амфибии,
по наивным моим представлениям,
должны бы обитать у нас в Крыму,
от солнца прячась в катакомбах
под руинами Пантикапея.

Но нет, лишь на Центральную Европу,
на Северную Африку и на Азию Малую
уронил их единственную пару
рассеянный Ной
с корабля из эбенового дерева
Гфер.

И мы искали, искали по описанию
жирных ящерок антрацитово-чёрных
с апельсиновыми, как будущие небеса республики,
пятнышками на шее и спине.

А встречали бледных личинок с жабрами,
аксолотлей в холодных лесных озёрах,
а взрослых прекрасных и опасных тварей
увидеть было не суждено.

Потому что, объяснили важно мальчишки,
за месяц до нас тут проехали киевские,
настоящие учёные герпетологи,
и платили по пятьдесят пять копеек за
принесённую половозрелую особь.

И теперь саламандры карпатские
в душных подвалах на Бессарабке
давятся сушёными как вискас дафниями
и сдают ежедневно в доилку
по двенадцать миллиграммов яда.

8.

Саламандры – ещё куда ни шло,
а вот по ночам, когда мы с Оксаной
в одноместной нашей палаточке
старались вести себя как можно тише,

над джунглями русинскими и лемковскими раздавался
душераздирающий крик
молодого динозавра.

Потом треск зарослей,

и всё стихало до рассвета.

А утром Ярослав выползал из своего вигвама
уже когда завтрак дымился на костре.

Руки его слегка дрожали
и зверским был аппетит.

9.

Саламандра, по сути своей земноводной –
вполне себе лягушка с хвостом.
Она сидит на Говерле под столетней смерекой
и ждёт любимого, и посылает
крошечные отравленные стрелы
в очи тем, кто на королевича не похож.

И с тех пор мне снятся иногда в начале лета
по-пластунски ползущие «Жизнью животных»
огненные-огненные саламандры
кисти иллюстратора Кондакова.

10.

Кузьмич меня старше лет всего на семь,
но любит казаться мудрым как змий.
Начитавшись Фрейда, он стал невыносим,
а Юнга – слегка заткнулся.

Работа с зоотоксинами делает нас
внимательными ко всему человеческому.
И наглядным пособием стало для кое-кого
трудное взросление Ярослава.

Опуская столь многое, вернусь к эпизоду,
описанному мне по горячим следам
тоном австралийской ехидны...

«ПАПА, ТАМ КТО-ТО ХОДИТ!!» – 
ЗАПЛАКАЛ ПЕРЕД СНОМ СЫНИШКА.
КУЗЬМИЧ, ВЗЯВ МАЧЕТЕ, ВЫСКОЛЬЗНУЛ В САД, 
ОРИЕНТИРУЯСЬ НА ТРЕСК ЖИВОЙ ИЗГОРОДИ.

НО ВМЕСТО РЫЧАНЬЯ ПЕДОФИЛА-МАНЬЯКА ПОСЛЫШАЛОСЬ ВДРУГ
МОЛОДОГО СОСЕДА МЫЧАНИЕ.

«АНДРЕЙ КУЗЬМИЧ, Я ВАС БОЮ-У-УСЬ...»

Ноу, как говорится, комментс!

11.

Матушка у парня практикующий экстрасенс.
Когда N-цев перед стартом экспедиции
затащил нас к соседям знакомиться,
она захотела меня посмотреть, разумеется бесплатно.

«Вы слишком жадны к окружающему миру», –
диагностировала задумчиво,
завершив долгие-долгие пассы.

Косвенно я понял её так,
что больше бы мыслить о Микрокосме,
только мне тоже очень понравилось
обмениваться с ней биотоками;
но Оксана торопила собираться в поход.

Впрочем, и Ярик не так уж прост,
и характер не только в прабабушку.

Раз в три года встречая в маршрутке,
я узнавал у него, чем отличается
Виндсёрфинг Реальности, например,
от Дианетики Кармы.

От Ярослава
я услышал впервые выражение:
Тран,
    Цен,
        Ден-Тальная Медитация.

А в один прекрасный день
его наконец изнасиловали.

12.

Оплодотворённый,
он основал компанию частную 
по охране предприятий – «Лаокоон»,
с правом применения огнестрелки,
умиротворился как ангел
и стал понемногу строить
собственный скромный коттедж
подальше от мамы экстрасенсорной.

А Андрей наш Кузьмич, настрадавшись
от укусов балаклавских скорпионов
и визитов налоговой полиции
себе всё не мог воздвигнуть
никакого коттеджа,
чужие успехи себе и гостям
объясняя сомнительным тем аргументом,
что якобы Ярик вступил учредителем в Общество Геев,
а может, в богатую секту скопцов.

НО КОГДА Я ЗАВОЖУ РАЗГОВОРЫ
ПРО ВЫЖИВШИХ ВОЗМОЖНО
В НАШИХ МЕСТАХ С МЕЗОЗОЙСКОЙ ЭРЫ
МЕЛКИХ ИЛИ СРЕДНИХ ДИНОЗАВРОВ
ОН ДЕМОНСТРАТИВНО ЗЕВАЕТ
КАК БУДТО НЕ ВРУБАЕТСЯ
О ЧЁМ ИДЁТ РЕЧЬ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ГИБЕЛЬ ЭСКАДРЫ

О том, что 85 процентов преступлений,
совершённых на бытовой почве,
совершены в состоянии алкогольного опьянения знают все.
Всем известно, что среди преступников много
безработных, у безработного достаточно
времени чтобы разобраться во всём
и прислушаться к голосу
своего сердца.

Сейчас вот жара упала на города
и на тёмные глазницы рабочих,
и фактически что происходит
в такую жару –

в такую жару мужчины, словно кальмары,
забираются в тёмные углы, заползают
во влажные убежища.
Все страдают от жажды,
и что делать
в такую жару,
как не напиваться.

Поэтому всё, что происходит, можно назвать так –
безработные пролетарии с машиностроительных заводов
сидят по шашлычным и пьют горячий портвейн,
словно матросы разбитого флота,
мечтая об 
атлантике.

Именно от этой катастрофической нехватки атлантики
голоса их сердец постепенно срываются 
и наполняются злобой.
Злость моряков, которых лишили
возможности утонуть, вот что творится 
с мужчинами в такую жару.
Наконец, они так порывисто выходят
из шашлычных
на раскалённые вечерние улицы,
что за ними сама собой
вздымается большая волна,
скажем – волна преступности,
и обдаёт
ледяными
брызгами
панели города.

И измученные жарой безработные мужчины,
сдирая с себя белые майки и стягивая
на ходу чёрные ботинки, прыгают в эту
холодную волну,
прыгают в её спасительную влагу,
и плывут,
плывут,
всё дальше 
и дальше
заплывая
за буйки.
ГОСТИНИЧНЫЙ БИЗНЕС

В дешёвых берлинских отелях с русскими владельцами,
где на рецепциях нет леденцов, а в комнатах – соответственно –
конвертов с гостиничными лейблами,
где стоят пожелтевшие от времени ванны,
в которых прячутся рыбы и скорпионы,
часто останавливаются посетители, помятые жизнью,
которым есть что рассказать об этом времени, прежде чем завалиться
в кровать вместе со своим бухлом и старыми мундштуками.

Пока они говорят и жуют нарезанную ветчину,
принесённую из магазина напротив,
и пепел с их сигарет летит в кровать,
как снег на портовые города,
луна успевает из конца улицы переместиться ближе к церкви
и коридорные принимаются за утреннюю уборку,
находя в душевых кабинах использованные презервативы
и измазанные кровью полотенца.

И вот однажды в один из таких отелей
вселяется мужчина, показав на рецепции студенческий
аусвайс, и запирается в комнате.
Утром ему ещё приносят завтрак и он –
вместе с подносом, не снимая одежды и ботинок,
залезает в ванную и пускает воду.

Найдя его уже на следующий день
и вызвав полицию,
коридорные потом долго переговариваются,
что вот, мол, надо же было так наглотаться снотворного,
чтобы умереть прямо в воде,
видишь, оказывается смерть может пахнуть
турецким кофе,
и что нам теперь делать после всего этого.

Города, разорванные жаждой одиноких женщин,
смазанная слюной молодых эмигрантов луна –
всё, о чем они будут говорить, о чём им есть что рассказать,
когда каждый глоток и каждая затяжка –
лишь повод продолжить бесконечную беседу.

Мало кто догадывается о границах видимого,
в особенности в этой комнате с тостером и ночником,
из которой нет возврата, и нет объяснения,
не будешь же ты слушать испуганную уборщицу,
которая первой вошла в комнату
и успела увидеть, как в воде плавали
размокшие банкноты и чёрные дельфины,
а с потолка на тонких паутинках
спускались пауки и ангелы
и сыпали розовые лепестки
в хлорированную воду.
ДЕТСКАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

От уличного дождя сбегая в аудитории,
в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,
что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,
как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза;
щедрой рукой время зачерпывает из своих водоёмов
и сыплет в твои ладони
горсти моллюсков и улиток,
метеоритов и речных камней.

Когда-то все вокзалы моего города в эту пору
останавливались, словно будильники
с тысячей ослабевших пружин;
спрятавшись под небо,
летевшее с двумя светилами,
будто человек с двумя сердцами,
рыжеволосые девчонки, державшие сумерки на кончиках языков,
пели песню, в которой, будто в угле,
было много старого оружия, одежды и истлевших тарантулов;
и с холма, где заканчивался город,
видно было железную дорогу,
которой добирались домой рабочие.

Сколько огня, сколько слёз, сколько угля
выгорело в лёгких, парусах, которые натягивались
в шахтёрском поселке.
Зачем, скажи, небо собирает все свои лакомства,
товары и светила,
и повернувшись, исчезает за холмом?

За каждый невидимый выдох измученных за ночь мотыльков,
за каждого из сирот, которые каждое утро складывали постель, словно парашюты,
за каждый из кларнетов в твоём горле, которые не дают тебе просто дышать,
превращая голос в тень, а джаз в болезнь,
заплачено нашей жизнью.
Держись ко мне ближе. Вынесенный в заголовок,
опыт встанет, как строительные леса,
крепя нестойкие ещё детские лёгкие
проводами и мелом.

И этот снег тоже, будто старое полотно
сложенное в громоздкий комод неба,
не накроет твоей печали. Лишь посмотри –
сквозняки гуляют от границы до границы
и неразорвавшимися бомбами во тьме лежат вокзалы
и ночные одинокие экспрессы, будто ужи в озёрах,
плавают во тьме, всплёскивая хвостами,
вокруг твоего сердца.
ЕВТУШЕНКО

Вот так за всей этой беготнёй
сколько глупостей приходится
делать, кто бы подумал.

С утра звонит знакомый,
говорит: брат, выручай,
срочно нужен материал.
Ну, и вместо того, чтобы возвращать
себе человеческий облик,
ты должен теперь
защищать друзей от бытовых
неурядиц.

Что это? – спросил он. Материал, – 
говорю, – памяти Евтушенко.
А что – уже? – спросил он.
Да, – говорю, – я вчера где-то
в кафе услышал. Или на вокзале,
когда догонялись. Знаешь, там
есть круглосуточный?
Знаю, – ответил он. – Эх,
блядь: а я только на днях его выступление
по радио слушал. Про интеллигенцию.
Или про демократию. Наверно всё-таки
про демократию, – подумав,
сказал я. Да, – согласился он, – 
про демократию.

Знаешь, – сказал он, помолчав –
я иногда думаю, что на самом деле демократия
это большая куча говна, вся-вся
демократия, согласись.

Был поздний вечер, мы уже стояли
на вокзале, у круглосуточного,
и я не знал что ему возразить.

На следующее утро он снова
позвонил. Ну, вот что, –
сказал озабоченно, – тут такая
беда: он, оказывается, ещё живой,
хорошо что я с утра проверил, а то попали бы
мы с твоим материалом.
Ну, слава богу, – говорю, – кто бы
мог подумать. Что «слава богу»? – 
раскричался знакомый, – что «слава богу»?!
У нас дырка в полосе, пришлось
давать два кроссворда. А мы не газета
кроссвордов, понимаешь:
мы
не газета
кроссвордов!!!

Хорошо, – говорю, уже когда он
успокоился, – так что: материал
забрать?
Материал? – задумался он. – 
Нет, материал пусть останется у нас:
сколько ещё там ему осталось,
а материал вышел
хороший, короткий,
а главное –
честный.
ЖИТЬ ЗНАЧИТ УМЕРЕТЬ

Летом, когда нагреваются обручальные кольца и ногти
на пальцах мужчин в привокзальных гостиницах,
и в сумерках дети из новостроек
к сердцам прижимают чёрные футбольные мячи;

в темноте, когда выдыхается в погребах розовое вино,
медленный, словно улитка, поезд на Будапешт,
запылённый и ломкий, проезжает под луной.

Умерев один раз, ты продолжаешь путь
через ночные дворы и замечаешь как
смерть держит в руках мятные конфеты
и раздаёт их детям на привокзальных пустырях.

Летом, когда выворачивается тёплая подкладка жизни,
когда разбиваются малолитражки цвета твоей губной помады,
из дома выходит старый аптекарь,
лечащий всех каждый день аспирином,
играя со смертью в какую-то неведомую игру;
жизнь не начнётся без тебя – смеются женщины на площади,
жить значит умереть – скажут тебе одинокие курьеры,
переносящие в ранцах сухие небеса.

Умерев один раз, ты отступаешь в тень
И смотришь, как твоё тело беспомощно ищет
тебя самого между стеблей густой травы;
умерев посреди лета,
оборвавшись на бечёвках, натянутых почтальонами,
души умерших, будто цепкий тысячелистник,
прорезают в воздухе свои вертикали.

Попробуй, когда уже будешь знать как,
попробуй, вырви меня из ночного нутра страны,
вырви из невидимых вытяжек в небе,
которыми к нам проходит любовь.

Кто помешает, кто выгонит, девочка,
насекомых и духов из твоего тела?
Под тёплым небом наша с тобой земля
так щемяще пахнет каждое лето луной и бинтами.

... После смерти ступив пол-шага вбок,
видишь сквозь швы в воздухе
как тайные киномеханики проектируют
на твоё тело
великое небесное синема,
чтобы на свет его летели
души покойников
и изумрудные тени жуков...
ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ НАЧАЛА СТОЛЕТИЯ

Ты ответишь ещё сегодня, касаясь тёплых букв,
перебирая их во тьме, путая согласные с гласными,
как машинистка в старой варшавской конторе.
Тяжёлые соты письма
уже тускнеют тем золотом, из которого зарождается язык.
Пиши, только не останавливайся,
пропечатывай эти белые пустоты, протаптывай немую чёрную тропу.
Никто не вернётся из долгих ночных блужданий,
и забытые всеми слизняки будут умирать в мокрой траве.

В белых снегах, как в салфетках, лежит Центральная Европа.
Я всегда верил ленивой цыганской пластичности,
ибо не каждому выпадает этот ломаный грош.
Если бы ты заглянула в их паспорта,
пахнущие горчицей и шафраном,
если бы ты услышала их разбитые аккордеоны,
отдающие кожей и арабскими специями –
они говорят, что когда ты едешь – куда б ты ни ехала –
ты лишь отдаляешься и никогда не будешь ближе, чем есть;
когда смолкает пение старых граммофонов,
из них вытекает смазочное масло,
словно томат из пробитых жестянок
из-под супа.

Не за этой дверью, не в прожжённых солнцем городах
по утрам разрывается натруженное сердце эпохи.
Время и вправду проходит, но оно проходит так близко, что ты,
приглядевшись, уже различаешь его отяжелевшие волокна,
и повторяешь шёпотом услышанные от него фразы,
будто хочешь, чтобы потом, когда-нибудь, узнав твой голос, можно было сказать –
так становилась эпоха,
так она разворачивалась – тяжело, как бомбовоз,
оставляя погасшие планеты и перегруженные коммутаторы,
разгоняя из плавней диких уток,
которые, разлетаясь, перекрикивают
грузчиков,
бога,
баржи.

Выбирая курс обучения, среди прочих вещей
ты должна была бы узнать –
                                  на самом деле культура начала столетия
уже отпечаталась венами на медленной твоей руке,
укоренилась в изломах твоих упругих волос,
перехваченных небрежно на ветру,
                                                            развеянных над пальцами,
словно струи теплой воды над умывальником,
словно глиняные цветные ожерелья над чашками и пепельницами,
словно длинное осеннее небо
над кукурузным полем.
КИТАЙСКАЯ КУХНЯ

Этот случай произошёл лет пятнадцать назад, если не ошибаюсь.
Тут рядом, на соседней улице, может, ты помнишь, 
                                                               есть такой высокий дом,
в котором тогда сдавались комнаты,
и там поселилось несколько китайцев, которые, как выяснилось, 
перевозили наркоту прямо в своих желудках,
словно невиданную небесную икру, способную сломать эту вконец угробленную цивилизацию.

Комнаты большей частью снимали 
                                           всякие шарлатаны и таксисты,
и воздухоплаватели, лишённые своих небесных болидов, 
всё варили на кухне кофе
и слушали джазовые радиостанции,
и вещи начинали светиться в темноте и не отбрасывать теней,
а бывшие регбисты за пивом и картами 
курили кэмел и говорили о своём долбаном регби.

У китайцев что-то не заладилось с бизнесом, об этом потом много писали,
сам знаешь, как это бывает: однажды что-то там друг с другом не поделили – ну и всё,
так что устроили ужасную стрельбу прямо на заднем дворе,
загоняя в подвалы крыс и птиц в небеса.

Я время от времени туда захожу, 
когда возвращаюсь домой, делая небольшой крюк,
разглядываю пожарные лестницы и небо, в котором, если вдуматься, нет ничего, кроме собственно неба,
и знаешь, иногда мне кажется, что люди на самом деле умирают потому,
что у них просто останавливается сердце от любви к этому
странному-странному фантастическому миру.
ЛУКОЙЛ

Когда приходит пасха и небо становится к нам благосклоннее,
и все напрягаются – мол, пасха, а как же,
тогда в земле начинают переворачиваться покойники,
расталкивая локтями холодную глину.
Мне доводилось хоронить друзей,
я знаю, как это – закапывать своих друзей,
словно собака кость,
ожидая, когда небо
                                 станет к тебе благосклоннее.

И есть такие социальные группы,
для которых подобные ритуалы особенно важны,
я имею в виду, прежде всего, средний бизнес.
Всем приходилось видеть
какая скорбь охватывает этих региональных
представителей российских нефтяных компаний,
когда они съезжаются на бескрайние
кладбищенские поля, чтобы закопать
ещё одного брата с отстреленными лёгкими;

всем приходилось слышать твёрдое биение сердец,
когда они стоят возле гроба
и вытирают скупые слёзы и сопли о своё
дольче и габана,
и хуярят хеннеси
                            из одноразовой
                                                     посуды.

Вот так, Коля, – говорят, – вот тебе и откат.
На бескрайних полях офшора
мы, как дикие гуси осенью, 
падаем с дробью в печени 
в холодные плёсы забытья.

Так как же, – совещаются, – мы
снарядим нашего брата
в его долгий путь
до осиянной Валгаллы Лукойла?
Кто будет сопровождать его
в тёмных пещерах чистилища?

Тёлки, – говорят все, – тёлки,
ему нужны будут тёлки,
хорошие тёлки,
дорогие и без вредных привычек,
они будут греть его зимой,
они будут охлаждать ему кровь по весне,
слева от него будет лежать платиновая блондинка,
и справа от него будет лежать платиновая блондинка,
так, чтобы он даже не заметил, что уже умер.

Ох, эта смерть – территория, где не ходят
                                                                 наши кредитки.
Смерть – территория нефти, 
                                           да омоет она его грехи.
Мы положим ему в ноги оружие и золото,
Меха и тонко помолотый перец.
В левую руку мы вложим ему последнюю нокиа,
в правую руку – грамотную ладанку из Иерусалима.
Но главное – тёлки,
две тёлки, главное – две платиновые тёлки.
Да, это главное, – соглашаются все.
Главное, – соглашаются тёлки.
Главное-главное, – подсказывает Коля из своего гроба.

На пасху мы все такие сентиментальные.
Стоим, ждём, когда мёртвые
встанут и выйдут к нам из потустороннего мира.
Никогда так не интересуешься смертью,
как если хоронишь друзей.

Когда они третий день караулят
под дверями морга, он утром третьего дня
попирает, наконец, смертью смерть, и выходит 
к ним из крематория, видит,
что все они обессиленно спят
после трёхдневного забуха,
лежат прямо среди травы,
в облёванных
дольче и габана.

И тогда он тихо,
                        чтобы не разбудить,
забирает у одного из них
подзарядку для нокиа,
и возвращается
в ад
к своим
блондинкам.
МИНЗДРАВ

Из окна больницы было видно яблони,
которые в это лето прогибались под тяжёлыми
дождями, так что трава запутывалась в самых нижних
ветках.

По утрам двор был пустой,
знаете, есть летом несколько таких дней, они
не то, чтобы самые длинные, а скорее –  самые размытые.
Потом, конечно, всё это исчезает,
потом вообще начинается осень.
Но в те дни, часов в семь, в светлом
небе видно было звёзды,
которые темнели и гасли.

Женщины были похожи на чеченских снайперш –
как у чеченских снайперш у них
были исколотые анестетиками вены
и недобрые взгляды.
А мужчины были похожи на просветителей Кирилла и
Мефодия – как просветители Кирилл и 
Мефодий они были в длинных халатах
и держали в руках истории болезни,
похожие на первые переводные Евангелия.

Утром, когда она выходили в сад и
курили, звёзды постепенно исчезали,
и шелестела трава.

Блаженно имя господне, – говорил
Кирилл. – Блаженны длани его,
из коих обретаем мы хлеб наш насущный.
Сестра-сучара, – переводил Мефодий
на кириллицу. – Снова зажилила морфий.
Маляву надо писать, а то без понта.
И снайперши склонялись перед ними в ноги, 
омывая стопы дождевой водой.

Есть невыразимая стойкость в мужчинах,
выходящих на больничные дворы,
всю жизнь работать на свою страну
и получить в конце концов от неё
холодный серый халат:
из твоих рук, родина, смерть хоть
и горька, зато желанна,
будто хлеб в войну.

Иногда выходили сёстры-плакальщицы
и просили самых крепких из них
вынести очередной труп.
Тогда мужчины шли,
а женщины держали в пальцах
их сигареты,
которые темнели,
темнели
и постепенно
гасли.
МЛАДШИЙ ШКОЛЬНЫЙ ВОЗРАСТ

Это уже в который раз всё начинается сначала,
и я говорю так, будто вижу её впервые –
всё как всегда, просто сегодня чересчур холодный
ветер в почтовых ящиках,
и в спичечных коробках печально звенят
жёлтые монеты.

Просто приходит тот возраст,
когда начинают сниться одногодки,
словно время возвращается назад, что-то забыв.
Сколько их выжило – этих вечно голодных волчат?
Все их странствия в никуда
начинались, как правило, с центральных улиц.
Смотреть на жизнь сквозь окна автостанций,
умереть в дороге, которая никогда не закончится –
лет десять тому назад ты тоже
так часто пользовалась
чужим шампунем,
что твои волосы иногда теряли
свой собственный запах.

А вот теперь сны обрываются
прямо в твоём теле, как междугородные телефонные разговоры,
и июльские автобусы,
кресла в которых пахнут сандалом и зверобоем,
возвращаются в твой город,
где каждый год ты находишь
заржавелые лезвия в ванной комнате
и уличные автоматы с колой.

Что изменилось? Выросли деревья,
исчезли старые кинотеатры
и молочные магазины.
Лишь дождевая вода всё такая же сладкая,
особенно когда попадает на яблоки.
Тогда они грузнеют
и долго падают в песок,
разбиваясь насмерть
под горячими небесами.
ПОЛЬСКИЙ РОК

Засыпая, она вспомнила реку –
где-то в урочищах сна, где она забывала его лицо,
стылое русло светилось изнутри бронзой,
                                                         хотя снег засыпал течение;
потом из тумана выползали старые послевоенные локомотивы
и выходили рабочие в синих джинсовых комбинезонах.

Мы оказались по разные стороны зимы,
и дикторский голос, пойманный в случайном такси,
ещё напомнит тебе
восьмидесятые года и радио,
наполненное польским роком;
рок-н-ролл, который слушали механики в железнодорожных депо,
рок-н-ролл, который перелетал через Карпаты,
просачиваясь сквозь воздух где-нибудь над Рава-Русской;
наша страна не настолько велика, чтобы в ней разминуться,
наш воздух не такой бесконечный,
чтобы слушать разную музыку.

Я думаю, что если бы существовала прямая связь с Богом,
она осуществлялась бы именно с помощью
                                           этих тёплых коричневых конвертов
с пластинками польского рока,
с тонкими царапинами от божьих ногтей
на чёрных полях;
можешь увидеть его виниловую кожу,
можешь ощутить его клубничную кровь,
смывая пыль и
протирая дорожки
губкой с уксусом.

Всполошенные ветром птицы,
успокоившись, занимают свои места
в промежутках между ударами её сердца,
не зная, что она видит в своём сне,
о ком она забывает посреди сухого русла;
весь её жизненный груз – родинки на коже и
проездные талоны в карманах куртки;
вот зима перекатится с сопки на сопку
и прийдёт горячая пора,
когда из земли повырастает столько разных вещей,
что даже воздух вынужден будет подняться немного выше,
чтобы не задевать эти длинные высокие стебли,
которые растут ниоткуда и тянутся в никуда
как раз под её окном.
ПРОДАВЕЦ ПОДЕРЖАННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ

В 80-м, когда умер Тито,
высоко в салатовом небе Европы
на миг остановились маховики, которые прогревали
руду и серебро в приисках возле наших границ.
Великое время, пора, рождавшая героев;
блуждая теперь чужой страной,
остановись возле баскетбольной площадки,
посмотри как подростки протыкают железными
прутьями небо, чтобы оно
скорее двигалось.

                       Проигранная нами однажды борьба
                       никому ни о чём не говорит;
                       в ирландских барах мужские руки
                       касаются клавиш,
                       и поют гимны лёгкой беспризорности.

                       Каждая клавиша –
                       другой звук,
                       натруженные пальцы настраивают инструмент,
                       чтобы что-то прибавить ещё
                       о нашей любви
                       и муке.

Время, когда на задымлённых кухнях закипает жир
и повара рубят ножами покорную зелень,
время, когда во тьме дворов исчезают женские платья
цвета сердец и татарского соуса;
Господь дал нам наши границы,
нашу злость и отвагу, наш кокаин,
я и теперь волнуюсь каждый раз,
приходя к причастию или переводя
бабки из одного банка
в другой.

                       Потому доиграй до конца весёлую мелодию
                       о том, как однажды
                       мы встретились под звёздным небом
                       и с тех пор с тревогой наблюдаем
                       как в нашем небе остаётся
                       всё меньше и меньше
                       звёзд.
ПРОДАЖНЫЕ ПОЭТЫ 60-Х

Продажные поэты 60-х должны бы радоваться,
что все закончилось так удачно;
ведь сколько было опасностей,
а гляди-ка – выжили, вернули кредиты,
разве что боевые раны
будут ныть во время циклонов,
словно во время месячных.

Продажные поэты 60-х возят с собой
большие чемоданы из жёлтой искусственной кожи;
останавливаясь в отелях,
они придерживают трубку телефона плечом, словно скрипку,
а на их чемоданах пестреют рекламные наклейки.
Вьетконг, девочка, это и есть наше коллективное подсознательное.
Что тебе до меня? – легко выбросишь мятую визитку.
Одной визой в паспорте больше,
одной меньше.

Когда-нибудь на заснеженном лётном поле
кому-то из них припомнятся все их лекции,
берлинское радио и мосты через Вислу.
"Хорошо, – подумает он – хорошо,
это были неплохие времена – наши продажные 60-тые,
даром что в голове после этого
сплошная педерастия и социал-демократия.
Нас вела за собой любовь,
любовь вырывала нам наши гланды,
как вырывают трубки из уличных телефонов.
Поэзия пишется горлом,
но это горло безнадёжно простужено".

По всем законам литературы,
по всем условиям подписанных ими контрактов
они в самом деле боролись за свободу,
а свобода, как известно, требует,
чтобы за неё время от времени боролись –
в окопах, лесах
и на страницах независимой печати.

Говоря здесь о поэзии,
помянём всех тех, кто остался
на улочках и пляжах старых добрых 60-х,
всех тех, кто не прошёл до конца курс реабилитации
и над кем до сих пор проплывают тучи,
напоминающие своей структурой американские верлибры;
помянём их, поскольку то, что вы называете временем,
напоминает обычную бойню,
где кишки выпускаются просто потому,
что место этому именно здесь;
и выживают после этого
разве что продажные поэты,
с лёгкими, разорванными
от любви.
СЕРБО-ХОРВАТСКИЙ

Юная сербка переходит улицу,
и обходя осенний базар с развешенным товаром,
замечает, что этой осенью много золота в платках и овощах –
вон его сколько в тёплом луке;
много света в ресторанах,
где на стенах висят
портреты кайзера.

Тепло этой осени оно касается и тебя,
и эта юная женщина что-то ищет в своем рюкзаке,
выкладывает на стол то мобильник то карандаши;
будет тебе зима,
будут тебе сновидения,
но небо каждую осень тяжелеет
и хитрый дьявол
хватает себе грешников,
будто жирные финики
из цветных упаковок.

Терпкие славянские синтагмы;
она рассказывает, как покупала конверты в табачной лавке,
как зашла в подземку
и голуби, взлетая, бились об неё, будто об дождь;
за её рассказом никто не замечает, как заходит солнце,
замечают только, что её скулы
несколько темнеют.

Попробуй теперь объяснить ей,
что эти осенние будильники,
если их своевременно не собрать,
просто перезревают и брызгают
на одежду и на ладони соком,
на который потом слетаются осы
и пробивают жалами твою кожу
до самого сердца.
ТАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ

Первый сказал: «Ты даже
не представляешь,
какое со мной произошло приключение.
Это просто скандал».
«Правда?» – переспросил его второй.
«Да, – сказал первый. – Сейчас тебе расскажу.
Возвращаюсь я вчера вечером домой.
На трамвае.
И проезжаю свою остановку.
И домой идти приходится пешком.
Захожу в парк.
И везде, понимаешь, эти подозрительные субъекты
с портвейном.
Внезапно мне преграждает путь женщина.
Лёгкого поведения.
И предлагает развлечься.
Добро, что я не растерялся, не выказал страха,
и сразу бросился бежать.
Перебежал через парк,
заскочил в свій подъезд,
проскользнул домой,
закрылся в ванной,
и долго охлаждал под холодными струями 
разгорячённый лоб!

Вот такое вот приключение», – закончил первый.

«Да, – ответил второй. Ты молодец,
не растерялся. Я бы на твоём месте
об этом написал».
«Так и сделаю, – сказал на это первый. – Так и сделаю».
«Правильно, – похвалил его второй. – Правильно».
«Ну, бывай, друг, –  сказал первый. – Спасибо,
что поддержал», – сказал он и положил трубку.
«Ну, а как же? – ответил ему второй. – Мы,
писатели, должны поддерживать
друг друга», – добавил он
и тоже положил трубку.

И первый написал о цветущем саде
и слепящем солнце.
Мужественные, трудолюбивые люди обрабатывали почву,
сажая разные огородные культуры,	
выращивали подсолнухи и кукурузу,
поливали тяжёлые помидоры.

А второй написал про море и бескрайнее небо.
И про смелых птиц, которые реяли над горизонтом.

И в тексте первого румянились помидоры.
А в тексте второго птицы клекотали в вышине.

И помидоры у первого всё наливались жизненосным соком.
А птицы у второго всё клекотали и клекотали.

И залетая на помидорные грядки,
срали,
срали,
срали
на эти чёртовы помидоры.
ТРИДЦАТЬ ДВА ДНЯ БЕЗ АЛКОГОЛЯ

Хороший день,
день без плохих новостей.
Вот как иногда хорошо всё может сложиться –
никаких новостей,
никакой литературы.

Три тысячи шагов до супермаркета,
мороженые куры,
словно умершие планеты,
сладко светятся после своей смерти.

Всё, что нужно –
это минеральная вода,
мне нужна 
только минеральная вода,
менеджеры, словно
мороженые куры,
высиживают 
в сумерках
яйца
финансовой
прибыли.

Три тысячи шагов назад.
Всё, что мне нужно –
держаться за свою минеральную воду,
держаться,
отсчитывая:
тридцать два дня без алкоголя,
тридцать три дня без алкоголя,
тридцать четыре дня без алкоголя.

За каждым плечом
сидит по птице,
и та, которая слева, повторяет: 
тридцать два дня без алкоголя,
тридцать три дня без алкоголя,
тридцать четыре дня без алкоголя.

А та, которая справа, отзывается:
двадцать восемь дней до запоя,
двадцать семь дней до запоя,
двадцать шесть дней до запоя.

И та, которая слева, пьёт из серебряной чаши
кровь христову.
А та, которая справа, которая попроще,
пьёт какое-то дерьмо, 
какую-то колу-лайт.

Причём
обе пьют 
за мой счёт.
УКРАИНА ДЛЯ УКРАИНЦЕВ

Раньше в отеле сдавались почасовые
комнаты, на рецепции висит табличка: «Почасовые
комнаты больше не сдаются», но всё равно ощущается –
бордель борделем.
Под окнами с утра тусуются арабы,
и туда-сюда
ходит
проститутка,
которую окликают велосипедисты –
пройдёт ещё раз
туда-сюда,
я её тоже окликну, Мария, скажу, сестра, что за шняга,
кто столкнул нас лицом к лицу?

И вот она
ходит
туда-сюда
под бывшим борделем, словно сирота, которая
помнит в принципе, где они раньше жили,
но боится ошибиться, поэтому ходит
туда-сюда
и занимается
проституцией.

К чему я веду? Память тела, только она заставляет нас
таскаться по всем этим арабским помойкам.

История такая:
когда мне было пятнадцать,
в городе, где я жил, появился серийный убийца.
Они именно тогда активно стали появляться –
серийные убийцы и кооператоры,
гробовщики социализма,
их тогда все ненавидели,
в смысле – кооператоров.

Наш серийный убийца ездил на велосипеде,
возникал из мартовского тумана и протыкал
своих жертв
трофейным
немецким
штыком.

В первую очередь он протыкал женщин –

беззащитных, безоружных женщин,
которые гуляли в тёмных лесах,
брели глухими, заметёнными тропками,
блуждали по полуночным кладбищам,
сидели у барной стойки – пьяные и накрашенные
совсем одинокие,
без нижнего белья –
почему-то именно этих безоружных женщин
он протыкал в первую очередь,
а потом уже садился на свой велосипед
и ехал как раз к первой смене
на молокозавод.

И за то, что все его боялись,
и готовили против него
охотничьи ружья и
машину пропаганды,
я всегда был на его стороне,
я думал так: память тела это клёво,
но вот вы шароёбитесь себе по магазинам
и кинотеатрам,

а он каждый вечер выходит
                                          за заводскую проходную,
и садится на свою «Украину», и мчится домой,
и следом за ним из-за поворота выскакивают бесы,
на таких же «Украинах», и мчатся за ним в мартовском тумане,
пытаясь выхватить у него из рук трофейный штык,
и никто из вас,
                     слабаки,
                                   не видит этой
дьявольской гонки, сквозь сумерки и тишину,
этих чёртовых догонялок, никто из вас
не увидит и не услышит, как они летят на своих велосипедах
в сумрачные врата ночи.

А тот, кто стоит под вратами,
и ждёт, чем закончится
их гонка,
не выходит из сумрака,
стоит, спрятавшись в тень, и думает так:

вот они мчатся прямо сюда,
безумные велосипедисты,
всадники апокалипсиса.
Не так важно, кто из них придёт первым,
не так важно, в конце концов, кто из них придёт последним,
не так важно, доедут ли они вообще.
Главное – это страх, который
залегает под языком
и не даёт говорить правду,
да, страх, – довольно
повторяет он
и идёт домой,
проверять мои
домашние
задания.
BODYWORK

Приходит последняя среда перед Пасхой.
Иисус с апостолами отстаивает службу в одном из православных храмов.
После этого расходятся, договорившись на завтра о встрече.
Иисус находит оливковую рощу и начинает молиться.

Приходит ночь. Земля выстывает.
Оливковые листья, словно зелёные cгустки воздуха, висят над головой.
Тропинки пустеют. Появляется апостол Пётр,
ложится на траву и, завернувшись в одеяло, пытается уснуть.

Приходят звёзды. Ветер постепенно стихает.
Пётр не может заснуть и смотрит в небо.
Ночные птицы охотятся на невидимую добычу.
Пётр, засыпая, слушает голос учителя.

Утром приходит группа садовников.
Медленно идя, обмениваются новостями.
Находят Иисуса. Той пугается и ужасается,
что эта чаша его миновала.
CHICAGO BULLS

Харьков, 2006-й год. Напряжённая
криминогенная ситуация. Из тяжёлой промышленности
в городе развиваются только супермаркеты.

И вот, когда рынок перенасыщается,
одна сеть супермаркетов начинает воевать
с другой.

Закладываются первые бомбы,
раздаются первые взрывы,
портятся товары,
разорванные памперсы летают над кассовыми
аппаратами, словно индейки.

В одной сети супермаркетов
работает менеджером девушка, которую
уже давно заебали все эти супермаркеты,
но она должна каждый день, в восемь,
приходить на работу и гнить
над разработкой очередной
рекламной кампании
для
       палёной
                   российской
                                    водки.

В неё влюблён один из охранников, стриженый
отмороженный охранник, который прибегает
с утра в хоккейном свитере чикаго буллз, потом
одевает униформу и становится похожим на гея.

И он страдает, а она даже 
не смотрит на него,
он для неё всего лишь охранник
в пидорской форме;
она сдаёт конкурентам все коды доступа, открывает
все карты, она всё просчитала и все продумала,
и когда конкуренты подрывают в её супермаркете 
очередную бомбу, она незаметно снимает кассу
и пытается исчезнуть.

Но убоп пробивает по своим каналам
её телефонные разговоры и уже ждёт её на парковке,
и когда она пытается исчезнуть на своей бэхе, они
блокируют выезд, простреливают ей живот и кричат охраннику:
эй, ты, пидор, давай – обойди её
с другой стороны.

Но охранник неожиданно открывает по ним огонь,
запрыгивает в бэху, перетаскивает её на правое сиденье и мчится
вместе с ней в никуда.
Такая история.

И вот ты идёшь по городу,
и всё, что тебе нужно –
просто нормально потрахаться,
прямо сейчас и прямо здесь,
хоть раз нормально, после всего этого мозгоёбства,
среди всей этой криминогенной ситуации, среди всех
этих супермаркетов, которые растут, как грибы,
забирают жизненные силы;
о, эти супермаркеты, эти концлагеря
для бюджетников,
конвейеры для лохов.
Я БУДУ ЛОМАТЬ КАССОВЫЕ АППАРАТЫ!
Я БУДУ ЛОМАТЬ КАССОВЫЕ АППАРАТЫ!
ХОТЯ БЫ РАЗ! ЗА БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ!
ХОТЯ БЫ АБЫ С КЕМ!!!

– Кто ты?
– Я хочу тебе помочь.
– Ты бог?
– Я твой антикризисный менеджер.
– Что это у тебя?
– Это быки Чикаго. Они вывезут нас, любимая, из этого дыма.
Звёздная ночь спрячет нас от преследователей.
Оружие нам даётся для того, чтобы защищать друг друга.
Жизнь нам даётся для того, чтобы
умереть вместе.
            Смотри, какая глубокая кругом осень,
            наконец начинает падать снег.
            По улице идёт тихая счастливая семья.

– О боже, что это такое белое? – восторженно спрашивает мальчик.
– Это снег, – отвечает мама.
– Это горячка, – отвечает папа.

Переводы с украинского Игоря Сида

ЧЕРНЕТКА ПОЕМИ
(фрагменти)

Бог починається з приголосної літери.
Пам’ять – це майбутнє смерті.
Якщо в тебе є ніч, скористайся ніччю.

В темну пору доби ти вже не зовсім людина.
Твоє дихання невідворотніше.
Твоя цигарка більш причетна до вічності,
ніж твоє серце – вдень.

А опівночі
серце підіймається до очей
і дивиться пильно на те,
що, як тобі здається, дійсно існує,
доки тобі це здається...

Та в самій можливості „здаватись тобі”
вже закладено неможливість єдино реальної,
такої, що легко озивається на дотик,
проникливої поверхні речей і створінь:

байдуже
пам’ятних для тебе – чи ні.

______________

Із юнаків легких, що ледь в човні злітають
і кожен власним подихом тримає кулю
<подумаєш: скляна >
із милою акторкою у ній

Не Бог являвся їм, а дим...
Не поклонятись димові!
Не розхитувати ні дерева смерті
ані драбини, певно, дерев’яної!

І не ставати тим, що прагнеш зрозуміти!

Невтішний наш Господь
<не втішний – тихий>
де снігу біло-вежовий парад
вогні міліції
і левове обличчя, в маленькому підручнику портрет
де вулиці не безкінечні – адже теж Його?

Де, Пауль
цівниця присипана попелом твоїх красунь
<воскрес у віршах віск невидимого дому>
та мова ще кровоточить

При ночі снігу, при словах тепла
очима світ закривши, ми не розбудим крові
і – страху кровного...

А ти вві сні ще спробуй повторити:
„дим, лід, смак, мова”
<зелений ліс берез, синіючий майданчик
і ОПОЯЗу чорний апарат>

А ти вві сні скоріш не поспішай
зіницями зі звивистого скла
з печальної води
ковтком із дзеркала
човна із тіні
тінню
нахилитись

______________

Ростити в собі вірші, ніби кристали
<кристали безпам’ятства>

Задумувати їх таємно від самого себе

Приймати сіру кішку за білого метелика
Говорити цигарці: „Подруго моя...”

Ходити, мов лежачи –
бути готовим в будь-який момент прокинутись

Бути готовим до того, що кожен зустрічний
може раптом розчинитись в повітрі
як дрімотний дим

______________

Для кого, повторюючи: „Віршики – є Малхут!”
як бритву несучи в устах
йдучи
<колишня ніч в Чернівцях>
з акторкою 30-х якихось років
на вулиці – ти ж не образивсь – що можеш?

Що сніг
<вигадував>
рухається вгору, не вниз
і ти летиш на човні, в човні...

Так і бере снодійний світ
що забуттю підпадає
більшою мірою, аніж те, що залишком ти називаєш
<осадом чистим>
колись іще
– в юності частіше, аніж в дитинстві –
населеного твоїми подобами раю

Видіння
<вони охороняли тебе>
акторка і Целян
і янголи
зненацька заскочені молитвами твоїми
невелика людина коло кав’ярні
розпливається при твоєму наближенні плямою
недорогого світла...

Така є надія: безсмертна ця ніч
Адже варто вернутись в номер готелю
ковтнути і закурити, в дзеркалі не впізнати себе
і підійметься темряви вартість –
там, у місті, інший рік!

Тільки не згадуй
<це вже серйозно>
нікого із тих, з ким ти ніколи

Не згадуй?

Ні, все-таки, перегорни
– скажи, скажи, підбери їм слова –
для тих, хто дійсно зумів би
скажи їм
<скажи>

______________

Болить голова і ти промовляєш:
„Прогулянки в чужому місті
– а я маю тіло і це вже не пересилиш –
стають освяченими лиш вві сні
в зліпках розвтіленого часу
в літерах неросійської мови
що підступили до уст
з іншого боку сновидіння
дзеркала, забуття...”

Спи: гойдається колиска
<гойдається човен>
запиши, що ти бачив, коли тобі спалось

Бо у Феба і Ночі
пророчище в Дельфах
одне

Як же все ні, Господи,
як же усе ніколи –
помолюсь, що у нас хоч така є надія!

______________

Коли подумаєш про те, яке застосування
для смерті людям хочеться знайти,
скоріше уяви, що поміж Богом і людьми
<немов на сходах, що здіймаються>
розташуватись має ряд іще один
тварин напівбезсмертних/напівсмертних,

котрі ночують на таких самих підставах, що і ми,
але за допомоги інших,
– не те щоби таких вже недосяжних –
та надто неприємних,
чужих і дивних в нашому польоті
зусиль сновидних,

віддалене
<і надто вже приблизне>
уявлення про котрих
ми можемо отримати, стерпівши
ледь тільки власну смерть в фіналі сновидіння,

коли померти спроба уві сні
переривається насильницьким,
таким, що витікає з кола зовнішніх обставин –
пробудженням.

Переклад із російської Сергія Жадана

АПОКРИФ

                                                     Андрію Полякову

Озирнусь: за спиною тече білий світ.
То ловець чоловіків виходить на слід.
Та не я – чоловік, слава Богу.
Бо ім’я моє згорнуте в череп коня,
але той, хто за мною, сильніший, ніж я.
Тільки дзуськи! і не колихнеться стерня,
коли я залишаю дорогу.
Я згортаюсь в клубок: би не бачити ран,
він РОЗПЛЮЩУЄ ОЧІ – встає, як варан,
щоби дротиком мчать на таран.

Би не шизим орлом, би не вовк, що кружля
сірий полю по руському: зайда ходжя –
не гоподар магнітному полю.
І колун, котрий кат притулив під компас,
повернув в кругосвітку мій ноїв баркас:
карусель, карусель! Це утіха для нас.
Придивись до мого карамболя:
чи важкою грозою шумить Ватикан,
чи від правди набій дістається митькам,
чи це Поль з кимось крутить стакан?

Просто гола могила, де в маті зайшлась
вся церковнослов’янська, де вкушений князь.
Все пусте. І ні мандель, ні гандель,
ні трістан із льодів вже не здатні сприймать
всі глибини позбавлення: Так нашу мать!
Тільки дідькові не до хвоста ісполать,
і гіббону в його пропаганді.
Чи оце він, поезії бронзовий вік?
Або чорні сонця, котрі б’ють з-під повік.
На ногах не стоїть чоловік.

Знову ось починається без перепон.
В ці роки ані вовк, ні варан, ні гіббон,
та ходжя вийшов до Сталінграда.
У долонях руїни в чарівному склі.
Тільки б місто Ітиль на нічнім Ітилі,
де джерела в тумані, а гірла в імлі,
засинало. Була би відрада,
і писалося Нестору. Би про ручай,
до якого він жадібно руки вмоча,
і написаних книг вистача.

Та, розумний хозарин, ховаю себе
я у кінських кістках. Тут, де з волі небес
ми спинились, ніхто не скучає.
Київ град віддаляється, а сталінград,
наче бій стародавній, живе напрокат,
та в печальній Тавриді іще гомонять
Гандель в шапці і Мандель за чаєм.
Тільки чий іще голос звучить в вишині?
Хто бреде, мов листи розкидає мені –
це насіння в небесній стерні?

Це, за мною йдучи, хтось іде по ножу.
І, зійшовши з дороги, я мовчки скажу –
хто улюбленець бога, й хіба нам
пощастить? І наскільки, спитаю; звідкіль
мені жили виймає цей миршавий біль
з репетиції пекла? Дивитись тобі:
будь орлом, сірим вовком, вараном,
будь Трістаном! Ковтни підступаючий страх.
Так, ловець чоловіків виходить, та ах! –
чоловік не стоїть на ногах.

ПОВІТРЯ – ЗЕМЛЯ

       1. ВНИЗ

І лишилось питання: на скільки сам термін „свобода”
вартий Апокаліпси? Візьмімо, наприклад, мене.
Тіло може сурмити вождем неземного народу,
та всередині вогнековтач уже марить вогнем.

Інфернально розчахнуться двері в планету, й лякливо
той, хто вийде за мною, підморгує, звіривши час,
бо польот – це вже Вічність. Для нас – значно більше: можливість
організм замінити на лантух кривавих ковбас.

Далі краще мовчи, та слова вже утворюють коло,
за яким аж ніяк не розірвеш причину і слід.
Salve кожному з тих, хто поставив своєю рукою
замість плями кривавої крапку! І в цьому – політ.

Розповість, хто вціліє, на що воно все було схоже.
Вітер мертво стискав, мов на колесо шалик мотав,
рудиментами крил тріпотіли лопатки тривожно
й крижаніла горлянка, і серце стискалося там.

Як від бублика дірка зливається, зрештою, з цілим –
з порожнечею Всесвіту, так ось зникає в імлі,
колапсуючи, страх. Тож, услід за зникаючим тілом,
я дійшов до межі. І душа моя в центрі Землі.

       2. БРИГАДА ЗАХОПЛЕННЯ

Гелікоптер поспішно виходить на марш,
до гірських підлітаючи брам.
Що із того, що небо розтяте на фарш?
У блакиті затягнеться шрам.

М`ясорубка розкриється в певний квадрат,
мов кульбабу зірвеш без мети.
Тільки зерна, мов діти приблудні, летять.
Більшість має із них прорости.

СКРИНЬКА
(Випадок зі Спасителем)

1. 

Скоріш мадяр-цигано-турок за спектром крові –
як ніч, чорніють вуса-й-брови-і-сомбреро –
він мов барон у героїновій республіці.

Натхненні,
на бадьорих вісім літрів кисню,
легкі легені запеклого фельд’єгеря – 
наплавав змалку в Євпаторії,
так мріяв вирости
відважним рятівником пляжним:
раз на рік ти герой, вільний решту робочого часу!
Синекура для наворочених авторів.

2.

Не пам’ятаю вже, чи я казав,
що кожен із кримчан важку ховає таємницю,
мугикаючи від недомовленості уночі?

3.

Одного разу
в період юності прискіпливої
після відвідин наших місць генсеком
студент-медик знаходить на лавці в парку дипломат
із кнопкою червоною, що мерехтить.

А тут до того ж клятва Гіппократа… Коротше,
він натяк розуміє адекватно.

Диплом схопивши, мчить до Норильська, 
скасувавши практику
на наших більш-менш райських берегах.
Там коле епілептиків пентоталом
і підробляє санітаром в морзі;
до міста повертаються потопельники,
як Першотравень, разом із льодоходом;
на цьому закінчується подібність із Кримом
і починається неймовірне.

Ну себто, зовні все повзе як треба.

Та рівно кожні
кілька років із гаком,
мов гидкий лебідь він зривається з місця,
і непередбачуваним перепурхом на карті	
збиває з пір’я полум’я вже ніби близьке
чесної кар’єри.

4.

Імперія, мов камбала, в’ється
вздовж дна реальності магічної,
змінюючи камуфляж під колорит епохи, 
заряд великий позитивний несучи –
сама собі дельфін-мінер
із засекреченої лабораторії під Кара-Дагом.
Вертлива, вересклива, миршава торпеда.

Вона, можливо, має рацію.
Лишилось небагато, щоб злетів в повітря нафіг
непросвітлений Всесвітній океан
самозакоханого
імперіалізму.

5.

Потім був Тирасполь, народження дітей, Ізмаїл,
землетрус в Ленінакані,
Uskorenie та Glastnost, 
зміїлись континентом тріщини.
Уперше ми побачились в Керчі, він тягнув на собі літстудію
і приголомшено читав нам тексти
заїки-автора, який забився в кут:
«Не втримаюсь, кину, поїду / В той край, що Росією звуть…» 
Бували і справжні рядки.
«Де листя спадає щитами /
На списи прийдешній весні»…

Він таки виріс Рятівником.

Лише вільного часу виявилося не надто багато.

6.

А кнопка під замком то спалахне, а то погасне,
і зрозуміло вже чому 
чоловіки юрмляться в соціальний ліфт.
(Очолити усіх і всіх гуртом продати,
й насамкінець природний
все стадо за собою потягнути у Ніщо.)

Аж ген, по вашому не буде!
Ніколи він не стане президентом.
Господарем – самому лиш собі. І на десяток сьомий 
несе свій хрест веселий
один як і раніше, без підлеглих.

І та валіза з кнопкою довіку
за першою друкнею запорошується на антресолях.

7.

Розгнузданий біплан його трудів
площинами носійними й свистячими мететься.

Крила горішні! Робота письменника.
До скону за столом жертовним.
Щомиті за письмовим цим столом,
навіть коли
спрямовуєш ін’єкцію куди-небудь,
чи наноголку в лякливу, ніби лань, долоню
за методом фашистського лікаря Фолля, 

навіть якщо ти давно вже в ліжку,
з дружиною,
чи навпаки, з чиєюсь сайєнс фікшн.

А нижні крила – борг  лікарський. (Див. вище).
Закрилки наїжачились шприцами
й жалкою, мов газована вода, акупунктурою,
під ними ж наче бомби визрівають ох, пустотливі медичнії концепти:
літерапія (ну, літературотерапія) є лікування белетристикою –
час перетинатися площинам паралельним! –
оповідання вже рятують від мігрені в 13 % випадків,
кам’янисті бруньковані нирки розквітають едельвейсами,
імпотенція взагалі зникає невідомо куди;

лишилося доміркувати до кінця поняття про копротерапію
(бо сечею вже здатний кожен дилетант)
на втіху всім прийдешнім поколінням. 

8.

Того, несхожого на інші, вечора,
із невблаганним авторським азартом –
який нагадував, що дивно, дезертирство –
він все ж прохоплюється.

В черговій новелі
зграя бомжів на смітнику знаходить
дипломат з мерехтливою кнопкою. 

…А поміж іншим, клятва Гіппократа.

Тероризує видавця свого питанням,
чи можна викупити наклад цей назад. На щастя,
збірник вийде з невеликим –
крапковим, скажімо так –
браком, і ніхто нічого не зрозуміє.

9.

Не варто над кримчанами сміятись.
Над тими, хто не прочитав, над тими, хто писав.
Ми всі помремо,
і рахунок в балах виставить Аллах.

І автор мій – він просто вартовий.
Він дядястьопа-I-Ball-It, він на посту до тих часів, 
доки моргає кнопка, кнопка, кнопка.

Не поступатись! 
Агентам, хай їм грець, армагедону.
Важливо не купитися нізащо,
коли покличуть кермувать радпису жвавим осередком,
або повісити захочуть на пошани Дошку.

Застудженим назвавшись, під зливою біжить
до самотніх, наче Сірі Шийки, пацієнтів,
й зібраннія пригадає ще гідніших,
і влада знову пройде повз.

ЙЄСС! – салютує кулаком, додому вбігши, в дзеркало,
підморгуючи власному лукавству.

10.

Ночами на поземному польоті повільно пролітає він над нами,
ніби старе добре Розп’яття,
ні, гнівний кукурудзяник в огні,
не так –
Дедал Норильський і Тираспольський,
махаючи стільницями столів письмових,
наш кримський Чехов, земський лікар,
з мугиканням рівномірним
немов літак з вогнями планерує
на чорний океан магічної, неначе підсвідомість, реальності.

І помічає камбалу на дні.

Переклади із російської Сергія Жадана
"ТОРОБОАН".
Поэт Андрей Поляков и проблема протеизма

Маленький мальчик лицом на восток
прошелестел: одинок-одинок.
А.П.

ВЫПАСТЬ ИЗ НЕСЛЫХАННОЙ ПРОСТОТЫ

В эссе поэта Андрея Полякова, опубликованном в конце 90-х в "Русском журнале", упоминается полузабытый эпизод, уже скорее апокриф, недавней отечественной истории, хронологически прямо предшествовавший рождению А.П. в городе Симферополе. Если изложенное – не преимущественно домысел автора или цитируемых им публицистов, убедительно объясняются некоторые детали творческой биографии самого стихотворца.
Летом 1968 года в Нижнегорском районе Крыма, в рамках планового хозяйства общественной гигиены, разоблачена очередная религиозная секта. Почти не отражавшиеся, разумеется, в прессе события оставили после себя – с детства памятный нам, крымским литераторам – шлейф сплетен и кривотолков, но также и любовь к сплетням и кривотолкам. А.П. распространяется о важной роли, которую в обрядах секты якобы играли книги и тексты, и как-то обыгрывалась история русской литературы. На самом деле в семье директора средней школы Геннадия Петровича и профессора биологии Медицинского института Эммы Георгиевны Поляковых, конечно, не знали или старались не знать подробностей случившегося, а когда подрастающий сын задавал конкретные вопросы, разговор переводился на более актуальные темы истории средневековой и античной. Так апофатически поощрялась тяга к запретному, к потаённой, оборотной стороне родной словесности и в то же время к её, словесности, сакрализации. Даже если изобличённого культа Матушки-речи не было, его следовало бы придумать.
В 80-е, в бытность студентом университета Андрей Поляков, для товарищей "Поль" – лидер-вокалист и текстовик самой яркой тогда на полуострове рок-группы "Воздух", зиждущей, ещё до всех методических публикаций про постмодернизм, словесную канву своих ритм-энд-блюзов на зловеще обыгрываемых цитатах из классиков худлита и марксизма. Горазд зашкаливать центонный громобой, как напишет А.П. через полтора десятка лет по другому, вероятно, поводу.
Наблюдая в течение всего этого периода развитие, восхитительно протеическое, поляковской поэтики, автор данных строк особо выделяет необщепринятую направленность изменений – как бы "обратную эволюцию". В поэзии, как правило, мы имеем дело с трансмутациями "от сложного к простому": начиная в юности с экспериментаторства и изысков, пииты с возрастом приходят к традиционной стилистике и классическим формам, – как принято считать,  у с п о к а и в а я с ь  и  м у д р е я.  Здесь случай (пока что) совершенно противоположный. Так, ещё старшеклассником Поляков был напечатан в переводе в греческом литературном журнале православной, очень похоже, ориентации; припоминаются рационально-эмотивные дольники: "не снимайте Христа с креста" и т.п. В дальнейшем он, натурально, стыдится детских виршей и отказывается с ними идентифицироваться. Но именно благодаря их доступности и красочности, умноженным на ритмический накат и внятный нравственный императив (коий быстро и бесследно рассосётся), А.П. обладал в простодушно-восторженном крымском литсообществе исходно максимальным авторитетом, статусом средним между wunder-kind и super-star. (Факт. В год окончания 22-летним Поляковым университета керченский журналист и любитель поэзии, член областной литстудии, торжественно передаёт мне на хранение пухлую папку его школьных и студенческих стихов, бережно собранных великовозрастным иногородним фанатом как итог десяти лет в литературе.) В текстуальном плане лета эти прошли под знаком "высокой риторики" (автодефиниция) и следовых эффектов изжитого пубертатного увлечения Бродским. Диплом на филфаке защищён – вероятно, один из первых в стране – по Мандельштаму, "Античные реминисценции в раннем творчестве...".
В первую трудовую пятилетку на А.П. обрушиваются разнообразные эсхато- и демонологические впечатления от работы на редакторском и журналистском поприще, и личное знакомство – на фестивалях в Москве и Боспорских форумах современной культуры в Керчи – с рядом важных для него современных авторов, от Льва Рубинштейна и Михаила Сухотина до Виктора Куллэ и Михаила Лаптева. Последний инициирует в 1992-м, вскладчину с А.П. и автором этих строк, учреждение поэтической группы "Полуостров", в орбиту коей втягиваются вскоре москвичи Николай Звягинцев и Мария Максимова. Влияние всех этих интеракций на поэтику Полякова – тема для объёмных исследований, но главное, что далее оная поэтика никогда уже не ассоциируется с какой-либо одной готовальней художественных средств. Гораздо удобнее было бы, наоборот, говорить о нескольких Поляковых.

БУКВОКЛАДБИЩЕ И ПРОКРУСТИКА

...В нём речь кончается то дёргать, то качать,
то: в столбик синтаксис нарезать интересный.
А.П.

В текстах первой книжки "Epistulae ex Ponto" ("Письма с Понта"), вышедшей в Крыму в 1995-м, критиками усмотрена и одобрена близость к стилистике "Московского времени". С другой стороны, "их можно было бы принять за поздний извод "ленинградской школы" – подмечает в похвальной статье Михаил Айзенберг. Но в сборнике уже угадывается эмбрион (вибрион?) дальнейших трансмутаций. В "Стихах А.К." впервые скромно проглядывает то, что позднее, когда оно распустится махровым цветом, Дмитрий Кузьмин метко пригвоздит термином "аграмматизм": "(...) вкус / пыли у наших губ. Уксус клятва? Укус / клятва? клятву забудь клятва? Чернозём чернозём?.."
Там же присутствует окказионализм буквокладбище, едва ли не в гранках вставленный автором вместо морально устаревшего буквопастбища. Это позже явятся страшные буквомечи и редкие буквокрюки, и вукбы на мубажке, и даже женовоздух, и темножужжание слов, а пока можно только предугадывать, что сему стихотворцу скоро будут справедливо инкриминировать не только переплавку русского синтаксиса, но и кипячение словарной жижи, и трансгенные операции с самим корнесловием. 
Некстати всплывает роман Станислава Лема "Эдем". Компьютер землян, обслуживая контакт с жителем свежеоткрытой планеты, не дюжит передать чуждую мысль предписанной родной речью. И на ходу генерятся словесные химеры и неологизмы: гневисть, центросамотяг, самуцеление, прокрустика (NB! компьютер тоже классически образован). Соблазн: трактовать работу поэта-новатора как предупредительный сервис, превентивную меру накануне глобальных контактов или катастроф (что, видимо, одно и то же). Ох, оставим.
Вскользь уже упоминалась замена Поляковым слов в старом тексте. И вот к середине 90-х, вместе с растущим уклонением в сторону более раскованного и рискованного синтаксиса, менее ожиданных словосочетаний и всевозможного обогащения словаря, А.П. лихорадочно правит в согласии с новым дискурсом и многие прежние, даже публиковавшиеся стихи.
Смена, в давно сложившихся текстах, слов и синтагм на эквиритмические, но сильно не совпадающие по значению выглядела как уловка, как род самозащиты – от лобовых интерпретаций, от разочарования в себе? (Самое место сморозить банальность о том, что в динамичном современном мире остаться собою можно, лишь самому меняясь, – желательно с упреждением. Тот-же-самый-ты в новом контексте – это вот именно что уже не ты, и т.п.) Намеренное затемнение смысла стиха, словно окон здания в ожидании бомбардировки. Но взгляд изнутри текста, вопреки и согласно замыслу, оборачивался открытием и просветлением. От новой редактуры у читателя захватывало дух: привычная настенная картинка поэтических образов превращалась в распахнутое окно с панорамой и перспективой. Скажем, в строках "Отражение праздника в чёрном стекле, / разлинованный вдоль канцелярский товар..." с полузаметной подменой соответствующих слов на "продолжение" и "вдаль" из рамы сразу плыл сквозняк тридцатого этажа...
Среди радикальных литературных экспериментов Полякова тех лет любопытна попытка соавторства в стихах. Концепция, давно висевшая в воздухе, была замыслена совместно с коллегой, в дальнейшем не решившимся на её реализацию. Тогда А.П. исполнил проект с другим соавтором – наиболее, с явным отрывом, талантливым среди колготевшего вокруг молодняка. Продукт, небольшой стихотворный цикл, был обнародован и имел даже положительный резонанс, однако и Полякову, и соглядатаю – автору данных строк – продемонстрировал бесплодность затеи. Тексты подтверждали и мастерство, и одарённость соавторов, но отсутствовало что-то единое, трудноуловимое, без которого...
Сборник "Орфографический минимум", вышедший в "Пушкинском фонде" в 2001 году, открывается одноимённым стихотворением, вобравшим в себя все основные странности нового Полякова. А.П. образца 1986-го или даже 1991-го года вполне счёл бы эту вещь вычурной головоломкой. Она снабжена адресацией поэту и эксперту Ивану Ахметьеву, – вероятно, уже после того, как тот публично назвал её "первым русским стихом XXI века".
Резонно предположить, что смена творческих методов как-либо коррелирует у поэта с эволюцией его, как выражался Блок, "длинной фанатической мысли о мире". Продолжительное наружное наблюдение позволяет вычленить у А.П. нечто подобное. Различима цепь неких генеральных идей, сквозивших у Полякова в разные годы в текстах и во внешней жизни. Это идефиксы: Мессиджа (с конца 80-х, т.е. термин, понятно, вводится задним числом); Огня (с середины 90-х); Куннилингуса (с конца 90-х).
Первый концепт, – Мессидж, Послание, Весть – без сомнения, наследие юношеской захваченности идеями христианства. Ангелы (гр. Aggelos "Вестник"), стройнокрылые существа – постоянные персонажи ранних стихов. Судьба поэта как целостное послание человечеству, Господу, urbi et orbi. "...Замертво пой / то зерном неподвижным, то пулей, спешащей в затылок". И наоборот, "наутро пойми торопливый укол / в предсердиях левом и правом": жизнь как шифрограмма, в смысл которой абсолютно необходимо успеть вникнуть.
Пиком поведенческого проявления этой идеологии можно считать инициированный Поляковым на втором Боспорском форуме хэппенинг "Бутылочная почта". Опустошённые боспоритами винные сосуды напрашивались на прощальный акт. Под дудку одного выдумщика три десятка писателей опустили свои послания потомкам в дубовую бочку (в последний момент по-диогеновски экологично заменившую собой бутылки), и та, кувыркаясь, полетела в волны Эвксинского Понта.

ПИРОМАНИЯ

Пожар лучше ограничивать, чем тушить.
И.Анненский

"...Нам и в зловещие школьные годы пиротехнический роман халифа Хуссейна с Александрийской библиотекой казался куда более удачным вариантом развития нарративных отношений, чем липкие шашни Антония и Клеопатры..." Любимая цитата из либретто поляковского "пироперформанса" на третьем Боспорском форуме, имевшего гипнотизирующее заглавие "Орфей: его тень, двойник и чучело. Глоссематическая модель лирической оппозиции и проблема автора в дескриптивной семиотике поэтического текста". Облачённый в балахон и какую-то дервишью, бедную тюбетейку, полупростуженный А.П. прохрипел всё с листа и, чиркнув спичкой, спалил, обжигаясь, оный лист на глазах замершей аудитории. Зрители/слушатели всегда реагируют на его выступления очень эмоционально; тогда они долго были подавлены, словно стали свидетелями самосожжения.
Тема огня для литератора гутенберговской эпохи (безусловно ещё не завершившейся к лету 1995 года) неизбежно связана с суицидальным или мартирологическим началом. Для Полякова в тот период это было верно вдвойне.
В 1993 году, незадолго до вхождения в "Полуостров" Марии Максимовой, мы задумались о природе различий между авторскими интенциями четырёх, на тот момент, членов группы. Индивидуальные черты эти чётко совпали с классическими "природными стихиями", соответственно: Лаптев – Огонь, Звягинцев – Воздух, Сид – Земля и А.П. – Вода. Да и понятия, связанные со "своей" стихией, в творчестве каждого, вплоть до названий произведений и книг, наглядно преобладали. Зияло отсутствие пятого, надприродного или внесистемного элемента – Эфира, что и было восполнено инкорпорированием Максимовой, автора очень близкого нам по эстетике и мироощущению. Ни к чему не обязывающие умственные построения, как мне кажется, что-то дали каждому из нас. Каждый стал ещё больше самим собой.
Водная стихия проявлялась у А.П., разумеется, не на примитивном уровне типа "водянистости" письма, но (экзерсис для юного концептуалиста!) – в текучести сюжета, "бездонности" образов, способности текста отражать в себе – или растворять – чужое, и пр. Заглавия вещей: "Севастополь размытый, нечёткая Керчь...", "Без заварки крутой кипяток...", "Загляделся в стакан нерадивый школяр...", "Книга воды" и т.д. Сквозные сравнения типа: "Здесь Греция, как чёрная вода, / в косматой скифа булькает гортани...".
Но вот в декабре 1994-го умирает после тяжёлой болезни Михаил Лаптев. Его смерть не только потрясла нас, но и... как бы это выразить? – озадачила. Мы видели Мишу лучшим из нас. В честь него в шутку называли друг друга, и даже своих девушек и жён – "Михайла" (эпоним из шуточного же Гимна группы "Полуостров" на слова из Лаптева). Мне, скажем, ничего не стоило прочесть подряд наизусть полсотни его стихотворений. И уход его словно обязывал нас к чему-то.
Поль, всё время думавший о Лаптеве и посвятивший ему в разное время несколько произведений ("Но Миша – тенью брата или братом – / бьёт алфавит над городом квадратом!"), догадался первым. "Если верно разделение стихий между нами, – сказал он, – значит, оставшиеся должны взять себе часть его огня". Прав он был или нет, но я утверждаю, что с 1995 года именно в поляковской поэтике всё шире проявляются особенности, которые ранее у Лаптева мы традиционно связывали с понятием Огня. Рвущийся, местами пляшущий синтаксис, расплавленная пунктуация, переплавленные слова. Ощущение вспыхивающего вдоль тротуара от варварской спички тополиного пуха. (Лёгкость, невесомость этого пламени – иной природы, скорее влияние Звягинцева, но это немалый отдельный разговор.) Гипотеза вполне антинаучная, но: одна из главных поляковских трансмутаций для меня имеет однозначную подоплёку.
"Пожары, книги... Эт' хорошо!" – в какой-то год Поляков частенько бормотал, куря на балконе или моя посуду, эту цитату, кажется, из "Египетской марки". Редакторствуя в "Таврических ведомостях", ввёл новостную рубрику про пожары на полуострове: "ГОРИМ!" Отметим, что в самом первом его посвящении Мише тема влаги и холода ещё превалирует. "...Зачем не утром, а теперь кровь замораживать до дна? / – Затем, что слово – битый зверь, живёт в огне, но холодна / под кожей красная вода, когда на промысел ночной / спешат, как гончие, уста, почуяв зверя пред собой..."
А теперь поищем в Интернете сочетание слов: "Андрей, Поляков, огонь"!

ИМЯ И ИМИДЖ

Рядовых Павла Топоркова и Андрея Полякова 
милиционеры обнаружили в понедельник утром 
в адыгейском поселке Краснооктябрьский. 
Солдатам было предложено сдаться, однако 
в ответ они открыли огонь.
"Сельская жизнь" #22756, 18 июня 2002

Конечно, это о моём друге. Дезертирство, вообще агрессивный эскапизм – его если не повседневный быт, то давняя, буквально с отрочества тема ("протестный электорат" в семье педагогов). Показательная строфа из ранней элегии, как раз призывного возраста: "Зритель фантомов, готовых пропасть, / дара слепого растратчик, / я не сумею за родину пасть, / словно герой автоматчик. / Просто под стол упаду, одинок, / но головой на восток". Через много лет та же рифма про одиночество – в трогательном двустишии, взятом эпиграфом к этой статье... (Исполненном – что тоже характерно – в рамках канона куплета-"садюшки".)
Репортажей про Полякова-дезертира полно в сетевых СМИ. Помимо других историй, про ещё сотню совершенно других А.П. Десятилетием же раньше я собрал в своей керченской квартире настенный коллаж из позднесоветских публикаций про Андреев Поляковых. Получалось мощно. Умер от рака джазмен А.П. Квартира генерала КГБ А.П. ограблена школьниками. Апофеоз – произведение стихотворца Андрея Полякова из Киева: "Наклонилась изба над оврагом..." Но вездесущесть своего имени почему-то не бесила коллегу. "Ты же понимаешь, уникальность достигается иначе".
В московских литературных кругах Поляков пользуется законным реноме яркой кометы со сверхдальней орбитой, приближающейся к Земле с царственной редкостью. Визиты его в Златоглавую (в среднем раз в три-четыре года) приобретают характер маленьких сенсаций. Более подробный персональный миф включает атрибутику "метафизического провинциала, человека, который находится на краю двух традиций, средиземноморской и русской ойкумен" (Илья Кукулин). Тот же автор о фактуре его стихов: "Такой внутренний Крым с его напластованием культур: греки, готы, итальянцы, евреи, татары, русские, украинцы. (...) Изобилие отсылок, сносок и воспоминаний". Встречающиеся тривиальные реминисценции типа "русский Овидий в Тавриде" (в Крыму, соответственно, ближний ракурс: "НАШ Овидий!") психологически небезосновательны: пристрастный, временами то гневный, то плаксивый наблюдатель! К тому же смешно "снимающий" в вещах разных лет фиоритуры назоновских жалоб. Однако если это ссылка, то добровольная: во-первых, как уже сказано, А.П. и родился в Симферополе, во-вторых, уже ряд лет предпринимаются разнообразные попытки перетащить его жить и работать в Москву. Не едет. Как писал Александр Ерёменко: "Как хорошо у жизни на краю / загнуться в хате, выстроенной с краю..."
Не быть в культурном эпицентре! Смотреть со стороны, высказываясь предельно независимо и прихотливо. Нахождение в провинции как эксцентричность. Если же Крым – всё-таки центр, то периферией оказывается Россия. Довольно давно удалось слегка заразить Поля утопической идеей "Крыма как центра эстетической симметрии мира". "Все дороги ведут в Рим, все языки – в Киев, а все самолёты летят в Симферополь" (А.П., эссе "Поэт в провинции", "Независимая газета", 16.10.1998). В стихах – царапают сердце строки: "Родина жёлтая, Крым, или я вижу стекло?.." "Назовёшь "крымкрымкрым" / птицу, птицу / над ещё головой, головой...".
С таким позиционированием любопытно рифмуется наблюдение, высказанное на "Мадагаскарских чтениях" Крымского клуба Виктором Куллэ. Каждому материку рядом полагается один крупный остров, где интенсивно развивается поэзия: Япония у Азии, Мадагаскар у Африки, Британия у Европы. Крым – как бы Мадагаскар у Африки по имени Россия... Обязывает ли это нас к чему-то, непонятно.
Что же в Крыму? Завораживающие стихи, но также и редакторство в "Толстом журнале" – дайджесте российской литпрессы под эгидой Русского ПЕН-центра – закрепили за А.П. роль мэтра. На родине перед ним или благоговеют, или (гораздо чаще, по его словам) ненавидят. Деликатный, церемонный в общении, когда речь заходит о литературных нравах на полуострове, он бывает достаточно злоязыким. "...Как это ни сложно, но прочитать можно всех – от Красовицкого и Оболдуева до Данилы Давыдова и Станислава Львовского. Конечно, это неприятное будет чтение, даже несколько шоковое. Мы ведь в Крыму все гении... А москвичи – козлы, это понятно. Они козлы, но зато – москвичи, и мы их будем с нашей рабской психологией за глаза ругать, а при встрече – шестерить перед ними" ("Лига наций", 24.11.2000). Неудивительно, что после таких интервью Поляков пару раз был жестоко, с сотрясением мозга, избит. Я грешил на пару-тройку местных виршеписцев, но он, отлежавшись, утешал меня, что нападали нормальные хулиганы. "Сид, ты же понимаешь, что это  н е п е р с о н и ф и ц и р о в а н н а я  сила".

НУ, ЗАТРАГИВАТЬ, КУЛЬТУРНЫХ

– Поль, прекрати юродствовать!
– Буду, буду!!! Всегда буду юродствовать!
И КАК ещё юродствовать! О! О! О!
(из переписки)

"Поляков – поэт трагический, причём трагизм этот (порой рядящийся в шутовскую маску самопародии) проистекает из обречённости культуры как таковой," – пишет Мария Галина. Сержусь на любимого автора за надуманный пафос и тенденциозное смещение акцентов! Победоносный клоунский (даже не трагикомический!) гений Полякова отторгает понятия "распада", "поражения", "конца". Его экзистенция – бесконечный праздник (циклический, как у Кэрролла?). Застолье шута с императором. Симпосий с заумными спорами. Именины с подарками. "Эй, соберёмся попить с кольцами или друзьями!.." Горькие ноты возникают в основном в связи с необходимостью отвлекаться.
Не делать из А.П. античного героя. "Не надо больше героев!" – заглавие давней его заметки о работах близкого ему художника. Поляков – это трикстер, обогащённый как руда (т.е. гипертрофированный) шарж на героя. Изменчивый и в чём-то колченогий, как сатир, как пригов. Оду герою пишет не герой, а обезьяна (с мокрым ртом), глядящая на героя из зеркала.
Айзенберг уличил когда-то А.П. в эксплуатации образа школяра. Всё верно, и уточним: школяра-пропойцы. Этап этот пройден, но сколько было выпито! А то ли ещё будет. Ныне ведь образ автора, сколько-нибудь различаемый в его стихотворных текстах, отчасти сдеформирован уже в сторону Учителя. Мерцая где-то между греческим философом (не то киником, не то эпикурейцем, почти никогда – стоиком) и дзенским монахом. Многие силлогизмы у него и читаются как коан, предъявляемый, впрочем, скорее себе, нежели читателю. "...Но справился – читать торобоан".
"Эллинизм труден для жизни", – по факсу предостерегал участников Боспорского форума Айдер Куркчи. И впрямь: разбавлять вино водой – постижимая ли позитивным разумом традиция? Однако, когда оно удаётся, русское освоение элементов греческой культуры бывает чрезвычайно любопытным. Неспроста именно с Андреем Поляковым у меня ассоциируется замечательный праздник, каким-то чудом избежавший интервенции фольклористов и культурологов:  Д е н и с к и,  хмельные осенние гулянья в казачьих станицах северокавказского Причерноморья. В позднеантичном генезисе явления нет никаких сомнений.
Упражнения в философии со временем незаметно стали для А.П. профессией. В крымских вузах он чаще, чем филологические курсы, преподаёт современных философов. Пишет работы на эти темы. В конце 90-х получает приглашение в магистратуру в Москву от самого Сенокосова, но по какой-то смехотворной причине, как всегда, остаётся в Крыму. А в 2003-м не выдерживает внутреннего давления мыслей и поступает в аспирантуру по герменевтической феноменологии в родном университете.
Дзен-буддистскую психопрактику прямо напоминает страсть А.П. к спонтанным парадоксальным репликам, всегда прозаическим, наедине или в паузах беседы, типа устного "автоматического письма" дадаистов. "ВЫ ЖЕСТОКО ПРОСЧИТАЛИСЬ, Г-Н ПЛЕВАКО!" Если не знать хорошо моего товарища, подобную выходку легко принять за момент истины, обидеться и уйти. Особо запомнился выкрик, услышанный мною однажды, когда А.П. вышел в другую комнату: "ИВАН, РУЖЬЯ СЫПЯТСЯ!" (Никакого отношения к поэту Жданову, хотя бы потому, что прозвучало задолго до приобретения оным квартиры в Крыму.)
Важное значение придаёт Поляков контексту и адресности высказывания. Более, чем во всех толстых и сетевых журналах, ценит публикацию своих стихов в газете "За медицинские кадры". Из громадного христианского наследия ближе всего его духу, как мне иногда чудится, проповедь Св. Франциска птицам...

МУСИКИЙСКОГО ПОЛОГА КОЛЫХАНЬЕ

Распиши-на-память, рыдай признанья...
А.П.

Неизменна из года в год в поляковских текстах идея взаимоперетекания и даже равенства ноуменов дискуссии и (по прихоти автора – только в том случае, когда партнёр женского пола) телесной любви. "...Полночи отдав логомахии, но / в дорогу друзей позвала Кама-Сутра" (конец 80-х). "Богат, коллоквиум, промежностью, подчас" (конец 90-х). Удивляться нечему, ведь Муза – прежде всего не Любовница, а Собеседница. Диспут с гетерой эпикурейцу необходим так же, как с гейшей – дзен-буддисту. "... Мы сразу в тени / с подарком такого портвейна, / вопросы решая, волнуясь одни..." (Помнится, мы внимательно обсуждали с А.П. корреляцию любовного возбуждения с оценкой интеллекта партнёрши, забавно и точно описанную в "Острове Крым" Аксёнова: "...Лучников облегчённо расхохотался; значит, просто обыкновенные дуры! Дружок в штанах тоже сразу успокоился".)
Эстетический шок, – состояние, обширно свойственное системе восприятия Полякова. Однажды в коктебельском кафе напротив нас сидела незнакомая красивая девушка, лицо которой в процессе еды целиком и многообразно двигалось. Зрелище потрясло моего друга. Он долго сидел как зачарованный, а когда она уже доедала, молча встав, почти убежал, не попрощавшись со мной, чего никогда не допускал даже с неприятными ему людьми. С тех пор и по сей день он не может вспомнить этот инцидент.
Обычно же наоборот, телесные детали остаются заусенцами в поэтической памяти. В недавнем поляковском эссе: "...Ты помнишь, как тебе было три года. Ты помнишь клитор девушки, с которой у тебя был роман тринадцать лет назад. Ты помнишь живое ощущение мёртвого, когда собирался покончить с собой". Никакой "физиологизации текста". Наоборот, тотальная филологизация быта и бытия. "...Я в гости к любимой шагал. / У Ленки была коннотация, / но я-то об этом не знал!" (Логоцентризм Полякова иногда переходит всякие рамки. Наткнувшись в одном моём стишке на цитацию записки про ключ под ковром, он не поверил, что фраза напрямую из жизни, и требовал назвать "первоисточник".)
Ленка... Несомненно собирательный мусический образ в текстах разных лет, за которым стоит как минимум несколько разных персон. Возникает, конечно, и множество других реальных имён – Анна К., Марина-или-Света, Наташа хлеба и т.д., в посвящениях – Евгения (этому образу я вообще готов поклониться, по ряду причин); Эвридика, Эвтерпа и Хлоя, вероятно, не в счёт. Заключительная на сегодня и самая прекрасная Елена, согласно текстам А.П., хрестоматийно рыжеволоса, но именно её я, сдаётся мне, ни разу не видел.
Читатель статьи, возможно, уже давно следит за тем, как медлит автор с раскрытием давно названной третьей, ближайшей к нам по времени, идеи-фикс, сквозящей в текстуальной и прочей деятельности А.П.
Это идея Cunnilingus'а, он же, для специалистов, ламбитус или кумбитмака.
В стихах последних лет эта тема проскальзывает зачастую на уровне полуоговорки: "... губами неподвижен, / в тебе могу взахлёб"; "до боли вкалывать машинке языка"; "... слюной когда из лона Прозерпины..." В эссеистике же – сплошь и рядом прямым текстом: "С каждой красивой девушкой тебе хочется подружиться, получить её протекцию, подлизаться к ней (и в прямом, и в переносном смысле), чтобы по блату попасть в рай...". "... Божье ничто, человек, ты действительно хотел бы поднять юбку красавице и поцеловать её там (...) – и в этом была бы не похоть (это "платоническая любовь" развращает сердце, ждущее реального, осязаемого отклика), а печаль, нежность, надежда, жалость, отчаяние и память о смерти. И ты бы ни на секунду, ни на долю секунды не забыл о Том, Кто видит тебя в этот момент. Кто видит именно тебя... "Оглянись, оглянись, Суламита; оглянись, оглянись, - и мы посмотрим на тебя" (Песн.7,1)". В каком-то плане совокупность новых стихов и эссе Полякова можно рассматривать как постепенное при-открытие мистического смысла, учёно выражаясь, орогенитального гетеросексуального контакта. "Красавицы это двери в Бога".
Язык, lingua как  п о с л у ш н о е  орудие на пути к божественному – не это ли предел мечтаний любого писателя? В плане физиса здесь – неявное возвращение к идее водной стихии: лучший обмен энергией между твёрдыми телами даёт влажная среда... Проблематика на самом деле богатейшая и – потенциально вряд ли способная оставить кого-либо равнодушным.
... Вернувшись вдоль по вышеизложенному тексту, автор обескуражен тем, сколь размытым и нечётким остаётся образ героя повествования. Живого А.П. почти не видно за мозаикой его имиджей, привычек, Поступков и проступков. Но ценно то, что увидеть Полякова хочется. Квази-хармсовский, точнее постхармсовский лубочно-абсурдный портрет – не совсем то, что хотелось бы оставить на экране читательского воображения. Если всё же так вышло – значит, таким сподобились видеть его в своём отечестве мы, ровесники или современники, либо просто скромные свидетели этой элегантно-зигзагообразной творческой судьбы. Поэтика и почерк Полякова давно и явственно влияют на работу некоторых из нас. Посмотрим, что будет дальше.

Опубликовано в: Андрей Поляков. Для тех, кто спит. М.: Новое литературное обозрение, 2003. – Серия "Поэзия русской диаспоры.

ПЕРЕХОД, СИНТЕЗ, НЮАНСЫ

Объединение нескольких немногих авторов – двух, трёх, четырёх… – под одной обложкой носит (ну хорошо, в принципе должно носить – вспомним пресловутые советские книжные кассеты молодых поэтов) особый, концептуальный характер. Авторская книга – она и есть авторская книга; сборник с многими участниками может быть подобран по самым разнообразным причинам, от тематики до географии, от обычного редакторского вкуса до единства временного отрезка создания текстов, от конкурсно-премиальной общности до любых причин, вплоть до чуть ли не произвольности. Сборник же трёх авторов, по определению, подчёркивает неслучайность их помещения в одно книжное пространство. «Три поэта Восточной Украины» – но ведь поэтов Украины больше, и всякий, понимающий в вопросе, назовёт множество имён, ярких и значимых. Есть дружба, многолетние связи, но и этого недостаточно. К тому ж вызывающа пространственно-языковая дифференциация: москвич-из-Керчи Игорь Сид, украиноязычный харьковчанин Сергей Жадан, русскоязычный симферополец Андрей Поляков. Связность, целостность и глубинное единство книги, однако, наличествует, правда, к нему необходимо подобраться.
Сид сообщает (в письме автору сего послесловия) о ряде аллюзий, отсылок и своего рода незапланированных, но неслучайных совпадений в стихах участников сборника (можно указать и другие, не отмеченные составителем), но не они принципиальны: современная культура прошита связями насквозь, а взаимодействующие авторы и вовсе не могут без подобных кросстекстуальных взаимодействий. Уровни мотива и тематизации – далеко не единственные из важных в этих стихотворениях. Целостность парадоксально задается вышеуказанной дифференциацией авторского нахождения в пространстве и языке; поляковская формула, задавшая основную концепцию-структуру: «Три поэта, два языка, одна Поэзия», – риторична лишь на первый взгляд, на деле же, при всей своей простоте, она обладает и глубинным значением. Единство Поэзии здесь – не только и даже не столько понимание конечного надъязыкового характера самого акта творения (вообще-то, весьма проблематичного именно в поэтическом искусстве, в отличие от музыки или изображения), сколько весьма необычное метаязыковое свойство художественного, в том числе поэтического восточноукраинского (и южнорусского) пространства. Крымский миф, столь активно развивающийся Поляковым и Сидом, – одна из вершинных, но не единственная его ипостась, поэтому харьковчанин Жадан смотрится здесь совершенно правильно. 
Столкновение языков и культур осуществимо различными способами. И каждый из представленных в книге поэтов работает на различных гранях, однако грани эти принадлежат одному топологическому объекту. Очевидно желание всех трёх поэтов отрефлектировать этот многогранник – каждого по-своему. И здесь интересны и внешние моменты, и общие связи, и характер индивидуальностей, высвечивающих причины их взаимодополняющего альянса.
Главное, что бросается в глаза при чтении книги – взаимопереводность русской и украинской поэзии, осуществляемой авторами. Билингвическими изданиями никого не удивишь, но перед нами сейчас – отнюдь не билингва, – в традиционном, симметрическом понимании. Основная часть текстов представлена – в подбор – именно на тех языках, на которых они написаны, без поблажек для читательской лености. Но, помимо этого, конструкция книги демонстрирует сосуществование стихотворений и их переводов (в обе стороны), отнюдь не подразумевающее полного совпадения собственно произведений как единиц. Иными словами, перевод, в тех не слишком многочисленных случаях, когда он представлен, приравнен к тексту-оригиналу (и вынесен в Приложение – не как тень оригинала на соседней странице, но как самостоятельный феномен), сам становится оригиналом; прочтение возможно (и необходимо!) в этом случае не столько перевода сквозь оригинал, как это бывает обыкновенно, но, в основном, оригинала сквозь перевод, первичный и вторичный по идее тексты уравниваются в статусе, предстают равноправными вариантами, «двойчатками», – в том случае, когда это действительно имеет поэтическую необходимость, а не по формальным причинам. Отсюда – функции Приложения, исходящие из боровского принципа дополнительности.
С другой стороны, сам алфавит задает взаимосвязь поэтик, выстраивая их не по авторским разделам, но по законам языковой произвольности, образующий новый организм (книгу), не равную составляющим её частям и потому осознаваемый как наделённое значением эстетическое явление. У Борхеса в знаменитом тексте «Тлён, Укбар, Орбис Терциус» критики Тлёна, подразумевая, что все произведения принадлежат одному автору, выбирают «два различных произведения – к примеру, "Дао Дэ Цзин и "Тысяу и одну ночь", –  приписывают их одному автору, а затем добросовестно определяют психологию этого любопытного литератора». В нашем случае проделывается вроде бы то же самое, но на деле совершенно иное. 
Хотя глубинность контакта вообще здесь уникальная: Сид пишет об опыте их поэтического сотворчества с Поляковым, но и Жадан переводит поляковский текст («Чернетка поеми»), существующий не как готовый текст, но как проект, черновик текста, нигде более ни в какой форме (пока) не существующий, – тем не менее, сплошной ряд текстов с необозначенными именами диалектически подчёркивает как и особую, до анонимности их объединённость, так и те нюансы, пунктумы, «маленькие различия», что создают особую многомерность сборника «на троих». И дело не в том, что сведущему в новейшей поэзии читателю известны авторские особенности, да и, собственно, многие тексты, но и по причине внутренней диалогичности, закамуфлированной под общий корпус, этакое поэтическое тело без органов.
Внешние признаки построения книги-как-целого не отменяют собственно творческих стратегий, сплетшихся в этот узел. Вот Игорь Сид: его часто пространные конструкции-медитации-полотна (как назвать?) отсылают к атомарной природе мировой культуры, к согласованности всего со всем, к столкновению далёких архетипов, языков, моделей, пространств и времён, сочетанию не сочетаемого с позиций обыденной логики. Это – боевая поэтическая кентавристика: «Циклопическим жестом на синее и голубое / разделив небеса и моря, мы валялись без сил / герменевтами – и афронтистами в поле прибоя, / но старик де Куллэ нас заметил, и благословил / Древо Мира – пустить корневые побеги: в бесцветный / параллельный мирок, вызревающий в магме под Этной; / к стимфалийской личинке вскипевшего камня! И Жля / колесит, лесостепи на зелень и зелень деля». Метод Сида отчасти близок метаметафористам (метаболистам, метареалистам), их многоуровневому, матрешечному или ризоматическому образу, но здесь он приобретает особый, почти эпический размах. 
Вот Андрей Поляков: крымские наслоения культур, не последовательные, но как бы набегающие друг на друга, оказываются для него хотя и палимпсестом, но не предметом чисто археологического внимания. Он манипулирует знаками, ходит по границам культур как истинный трикстер, вскрывающий тайные связи и творящий из них собственный спектакль. Отсюда у Полякова такое внимание к языковым сломам и разрывам, сращениям и трансформациям, – его личная языковая утопия подразумевает ироническое по отношению к самому этому методу, – и одновременно эротическое, – растворение в этих зонах культурного и языкового перехода: «Ногтем бессмертен одним, сам не простое число, / кикликов стих, замирая, считаю, как чётки; / пробую эхо себя: темножужжание слов, / устного мёда капель, Ермия крылья-трещотки...».
Вот Сергей Жадан: он сращивает высокий, рафинированный европейский модернизм со всей мощью его суггестии, фольклорную глубину украинского слова в той его возможности, что позволяет говорить о вещах привычных с помощью чуть ли не хтонических по природе своей оттенков говорения, и молодёжную брутальность, оборачивающуюся лирикой как таковой: «…ось вони мчать просто сюди, / безумні велосипедисти, / вершники апокаліпсису. / Не так важливо, хто з них прийде першим, / не так важливо, зрештою, хто з них прийде останнім, / не так важливо, чи доїдуть вони взагалі. / Головне – це страх, який / закладається під язиком / і не дає говорити правду, / так, страх, – задоволено / повторює він / і йде додому, / перевіряти мої / домашні / завдання». В поэзии Жадана важны накал, ярость, но они принципиально не-наивны, пропущенные сквозь мощную культурологическую рефлексию субъекта поэтического письма.
Всех троих объединяет, как видно, не только принадлежность к той зоне перехода, граничному миру, что является одновременно и независимым, вполне способным к внешней экспансии феноменом (с этим малоосознанным доселе парадоксом связаны многие поэтические удачи этих поэтов), не только взаимное рас-положение – как в человеческом, так и в алфавитно-типографском смысле, – но и принципиальная попытка находиться параллельно вне и внутри лирического «я», одновременности разных, подчас противоположных плоскостей взгляда, при которой экспансионизм поэтического говорения не мешает принципиально частному взгляду.

Данила ДАВЫДОВ

Литературно-художественное издание

Жадан С., Поляков А., Сид И.

КОРДОН

(Три пограничных поэта)

(Цитаты об авторах на последней странице обложки)

«В каждой культуре существуют имена, которые со временем перерастают содержание и смысл текстов, ими обозначенных. Они уже суть символ и образ явления художника своему времени и обществу... Мне представляется, что в современной украинской литературе одним из немногих таких имен является Жадан» 
Д.А. ПРИГОВ

«Главное действующее лицо текстов Андрея Полякова – язык, речь, или оба, как брат с сестрой, младший со старшей: она тянет, он упирается, приседает, притворяется упавшим, кривляется, дразнится...» 
Л. ГОРАЛИК

«Сид – мореплаватель, по биографии и по характеру. О нём говорят как об интернациональном медиаторе, о человеке, держащем диалог между современной украинской и русской культурами»
А. ПАРЩИКОВ